Под Одессой
Одесса. 27 сентября. (Спец. корр. ТАСС). Из далекой и знойной африканской пустыни, минуя моря и страны, в солнечную советскую Одессу пришла радиограмма. Защитники осажденной фашистами крепости Тобрук горячо приветствуют доблестных защитников осажденной Одессы.

— Тобрук — это там, где Египет, — говорит пулеметчик Свирнин. Алма-Ата, Хабаровск, Баку, Саратов, Сталинград, Лондон, Архангельск, Сан-Франциско. Сколько городов, людей присылают нам телеграммы...

Улыбки озаряют суровые лица бойцов и командиров на переднем крае нашей обороны.

— За нашей борьбой следит весь мир. Друзья и враги. Одесса — не крепость, это обычный город. Мы, советские люди, делаем ее неприступной, — сказал политрук Козаков.

Он произнес эти слова просто, без рисовки. В его устах они прозвучали естественно. Семь недель политрук Козаков, заменивший погибшего командира роты, лежит со своими бойцами на этой днем горячей, а ночью холодной земле. Пятьдесят дней вот здесь — впереди, слева и справа — идут ожесточенные, упорные бои. Козаков со своими бойцами-товарищами стойко принимает удары атакующего врага. Принимает и отражает. Борьба жестокая и неотступная идет за каждый метр земли.

Вчера противник вынудил Козакова отступить на шестьдесят метров к самому краю лощины. Сегодня утром политрук внезапно контратаковал фашистов и вернул сорок метров. В полдень ему удалось вернуть еще пятнадцать метров. Дальше Козаков решил не двигаться. Холмистого рубежа больше не было: мины и снаряды срыли его. А затем совершенно неожиданно враг, неистово атаковавший этот маленький кусочек арбузного поля, откатился сам.

— Все дело в нервах, — сказал политрук. — Мы, конечно, можем пройти еще двадцать метров вперед. Но, видите, укрытий нет, холм рассыпался. До ближайшего рубежа — 75 метров. Мы должны удержаться здесь или продвинуться на эти семьдесят пять метров.

— Господа фашисты изволят обедать, — сказал Свирнин.

И действительно, наступила тишина. Только какой-то озлобленный фашистский автоматчик бессмысленно срезал головки подсолнухов. Все время молча смотревший вперед на противника боец Орешин вдруг хорошим мягким голосом запел:

Ох, Одесса, жемчужина у моря,
Ох, Одесса, ты самый родной край,
Ох, Одесса, ты самый нежный город,
Милая Одесса, живи и процветай.

Сейчас, в эти минуты, песня волновала и трогала до слез. Козаков тихо и душевно сказал: это одессит, рабочий завода имени Январского восстания, парень что надо.

Люди, собравшиеся здесь, раньше не знали друг друга. Война, оборона прекрасной советской Одессы свела их вместе, спаяла в тесную, неразлучную семью: кубанец Алматов, оренбуржец Свирнин, одессит Орешин, узбек Алимов и несколько десятков других самых различных людей. И в семье этой как отец, как старший брат, — политрук Козаков.

...Вечером на командном пункте мы узнали, что политрук Козаков ранен двумя осколками мины. Заменил его Свирнин. Два бойца вынесли Козакова из-под огня в безопасное место. Политрука отправили в Одессу, в госпиталь. Он протестовал. Но командир полка приказал, и Козаков подчинился.

Только через два дня на рассвете удалось опять побывать у этих людей. Козакова трудно было узнать. Искаженное гневом лицо его было неподвижно. Он молча вернулся в свое укрытие. Свирнин шепотом рассказывал:

— Политрук был в Одессе и вернулся на другой день. Пришел черный, лица на нем не было. Рана у него не опасная, осколки вытащили из мякоти ноги, сделали перевязку, уложили спать. Утром он добился разрешения — вышел на улицу. В это время началась воздушная бомбардировка. Немецкие и румынские самолеты сбрасывали на улицы города тяжелые фугасные бомбы. Стонали женщины, старики...

Отыскав попутный грузовик, Козаков через сорок пять минут был уже на фронте.

Орешин — это было в момент затишья — запел свою любимую песенку. Козаков приказал ему замолчать. Потом, через несколько минут, задыхаясь от волнения, он рассказал бойцам о воздушной бомбардировке города, о женщинах, стариках, детях, о раненых и больных, на которых враги со звериной жестокостью обрушивают бомбы и мины. Он окончил свой рассказ и попросил Орешина спеть. Не задумываясь, политрук заменил четвертую строку песни, и Орешин дрожащим, срывающимся голосом спел:

Ох, Одесса, жемчужина у моря,
Ох, Одесса, ты самый родной край,
Ох, Одесса, ты самый смелый город,
Гневная Одесса, мсти, не забывай!

...Шипящей и визжащей волной накатился огонь фашистских минометов.

— В землю, — крикнул Козаков.

Но сам он остался перед насыпью укрытия и смотрел вперед. Оттуда, от низеньких домиков, развернулся румынский батальон со знаменем на левом фланге.

Батальон шел в атаку на полуроту. Козаков не давал команды, и пулеметчики лежали напряженные, неподвижные. Он взмахнул рукой, но треска пулеметов никто не слышал. Было только видно, как передние ряды румынского батальона, точно срезанные гигантской бритвой, падали на землю. Ряд за рядом. Румынские минометы умолкли. Козаков поднялся во весь рост и, прихрамывая, побежал вперед. За ним без зова бросились гранатометчики Рубинчик, Орешин, Алимов. Усеивая баштан десятками трупов, фашистский батальон попятился, побежал... Политрук Алексей Козаков занял новый рубеж в 75 метрах от старого.

Полурота залегла в обороне за низенькими, разрытыми минами и снарядами холмиками.

^