Наступление
Шквалы раскаленного разящего металла обрушиваются на скопления фашистских орд в лесах, уничтожают их на дорогах, по которым они движутся, выбивают их из блиндажей, окопов и ям, в которых они засели, подобно кротам. Кончилась артиллерийская подготовка – и в бой вступает пехота. Штык и граната завершат то, что начала артиллерия.

Наблюдательный пункт командира стрелкового полка полковника Некрасова перемещался за эти дни много раз. Сейчас он – за сараем, на краю деревни Д. Противник выброшен из нее вчера под вечер, но из ржаного массива, по которому несколько часов назад прокатился бой, и из кустов слева от деревни нет-нет да и застучит вражеский автомат. Это подает голос фашистская «кукушка». Ее надо убрать. Местонахождение ее засекли бойцы комендантского взвода, и один из них пополз по ржи к кустам. Несколько минут ожидания, сухой и короткий взрыв гранаты, легкое шевеление кустов – и возвратившийся к сараю боец, как ни в чем не бывало, берет в руки лопату и продолжает вместе с товарищами рыть щели для укрытия от немецких мин и бомб. Так поступил бы здесь на его месте любой другой красноармеец.

Внимание небольшой группы командиров и политработников приковывает не этот будничный эпизод войны. Из-за сарая видны поле предстоящей схватки и подступы к нему. Враг продолжает еще занимать высоту между деревнями Д. и В., хотя часть его окопов на этой высоте и находится в руках бойцов некрасовского полка. Вчера они ворвались сюда на плечах противника. Ведший их в атаку командир второй роты лейтенант Сажин был трижды ранен, подразделение понесло немалые потери от сильного огня минометов, пулеметов и автоматов. Но противник оставил в этих окопах 216 человек убитыми. Командование принял политрук Егоров, не уступающий Сажину в отваге. Утром командир первого батальона старший лейтенант Эмир Люманов получил приказ наступать дальше – выбить фашистов с западных склонов высоты и взять В.

Полковнику видны без бинокля очертания немецких укреплений на высоте, – тех, в которых сидят, ожидая сигнала к атаке, люмановскне храбрецы, и тех, в которых держатся еще немцы: зигзагообразная прерывистая линия рыжих глинистых брустверов, выщербленная и выдавшаяся полукружиями вперед.

Две выпуклости на горизонте плюются огнем. Это – башни двух зарытых в землю немецких танков. Внезапно одна из них вспыхивает странным бездымным пламенем, точно зеркало, собравшее в своем фокусе и отразившее сияние полуденного солнца. Потом она покрывается дымом и замолкает. Звук разрыва не дошел до нас оттуда. Значит, танк сожжен люмановцами.

Некрасов смотрит на часы. Теперь скоро. В бору за деревней В. вспыхнули вдруг два столба пламени. Они поднялись выше столетних сосен. Взрывы страшной силы потрясли окрестность. В них потонули все прочие звуки.

Некрасов приказал телефонисту вызвать майора Зубкова, прямого виновника этого любезного сердцу полковника фейерверка, спрыгнул в окопчик и прокричал в трубку:

– Зубков? Спасибо! Хорошо. Очень. Все взлетело к чорту. Что? Немецкий склад боеприпасов. Дай им еще!

Когда он вышел из окопчика, его ожидали еще два подарка: по ложбине к одному из флангов подходил свежий батальон. Его командир капитан Козин, отрапортовав о прибытии с отдыха, протянул Некрасову какой-то пакет.

– Чудесно, Козин! Как-раз ко времени, – говорил капитану Некрасов, машинально вертя принятый от него голубой маркированный конвертик. – Сейчас мы с тобой им дадим, не так ли? Расписываться надо?

Капитан улыбнулся:

– Это вам лично, Иван Михайлович.

Некрасов недоумевающе посмотрел на Козина, потом – на конверт. На конверте стоял штемпель: «Краснодар». В обстановке боевого дня, в пороховом дыму разгорающегося сражения это золотое пшеничное слово – «Краснодар» – как-то не доходило до сознания. Полковник поморщился:

– Лично? Что такое? Посмотрим.

Он вскрыл конверт и прочитал:

«Привет, Иван Михайлович! Сегодня получили твое письмо с фронта. Сегодня мы отмечаем дату трагической смерти Павлика на боевом посту. Мы знаем, Иван Михайлович, что ты отомстишь фашистской нечисти. Мы уверены, что ты останешься жив и невредим. Руки у этих гадов коротки. Как участник трех войн, ты имеешь уже не маленький опыт. Сколь враг ни хитер, но миф о его непобедимости Красная Армия разбила. Крах и полное уничтожение гитлеровской шайки неизбежны. Желаем быть здоровым и бодрым. Победа будет за нами. Я состою в истребительном батальоне, вероятно, и мне придется повоевать с германским фашизмом...»

– От брата, – сказал Некрасов и аккуратно сложил письмо. – Понимаете, пчеловод и – в истребительный батальон! Не ожидал, признаться, от старика такой прыти. Да что уж, весь народ пошел. А Павлика жаль. Это – наш младший в семье, летчик...

– Люманов наступает! – доносит Некрасову радист.

– Хорошо, – отзывается полковник. – Хорошо, мы им сейчас дадим!

Это – не пустая угроза. Полк, которым командует Некрасов, равно как и другие части соединения, в которое он входит, уже дали немцам почувствовать силу советского оружия, заставляя их на этом участке фронта перейти от наступления к обороне, а затем – от обороны к отступлению.

– Мы им дадим! – повторяет Некрасов.

И как бы в ответ на эти слова его впереди на высоте прокатилось «ура!» Ружейная и пулеметная стрельба смолкла и наступила тишина, сопутствующая рукопашной схватке. Потом мы увидели черные клубы дыма на юго-западной окраине В.: отступив в беспорядке перед угрозой окружения, гитлеровцы подожгли деревню.

Вечером следующего дня мы встретились с Эмиром Люмановым. Высокий, застенчивый, с хорошим, открытым лицом, чуть из'еденным оспой, он рассказывал нам о минувшем бое скупым и четким военным языком:

– На высоте были сосредоточены значительные силы противника с минометами, автоматами и двумя зарытыми в землю танками. Танки мы сожгли. Тут я похоронил в первый день 216 убитых немцев. Во второй – 87, а потом еще 34 и 16. Утром третьего дня, как только мы пошли в атаку, на их стороне взвились белые ракеты, обозначавшие направление отхода. Высота была очищена целиком. Я получил приказ наступать дальше на В. Немцы оказали большое сопротивление. К вечеру они перебросили на фланг два танка, четыре противотанковых пушки и роту пехоты. Они выкатывали пушки вперед и стреляли во фланг. Мы пошли в контратаку. Они, не выдержав, бросили оба танка и все четыре орудия и побежали назад, но никто из них не ушел живым. Тут, у В., подоспел второй батальон соседнего полка. Наши фланги сомкнулись, и мы ворвались в В. Немцы брызнули в панике на машинах по всем дорогам. Мы проводили их огнем и заночевали. На утро они нас бомбили с воздуха и обстреляли из минометов и артиллерии. Мы остались на своих местах. Тогда они послали во фланг мне танкетки с пушками в прицепе и пехоту. Мы их отбили. Они попробовали зайти с другого фланга. Мой сосед открыл по ним минометный огонь и в свою очередь атаковал их во фланг. И тут они бросили танкетку, 45-миллиметровую пушку, оставили много убитых. Пушку мы повернули против них же. После этого они на мой фланг ни разу не сунулись.

В бою не до разговоров. Героизм предстает в сухом и неохотном рассказе, как простое выполнение воинского и гражданского долга. Детали, подробная беседа – все это откладывается на «потом», на времена более спокойные. А попросите такого собеседника указать поточнее, когда же настанет этот день, удобный для беседы, и он скажет:

– Когда германский фашизм будет полностью уничтожен.

Действующая армия, 27 августа
// Известия № 203 (7579) от 28 августа 1941 г.
^