«Птенчики» майора Зайцева
Я проехал необозримое снежное поле, где особые машины беспрерывно разравнивали и утрамбовывали снег... миновал несколько десятков аэропланов, расставленных на довольно большом расстоянии друг от друга, и под'ехал к деревушке. Тут дальше автомобиль проехать не мог. Пришлось итти по чьим-то следам, глубоко вдавившимся в снег.

Майор Зайцев стоял во дворе домика на пустом ящике и смотрел через бинокль в молочное небо.

Он рассеянно со мной поздоровался и тотчас же снова взялся за бинокль.

– Летит, – сказал он, наконец, облегченно вздохнув, но не опуская бинокля.

– Я не вижу, – заметил я.

– Он в облаках. Сейчас увидите.

Действительно, через две минуты совсем низко над землей вышел из облачной мути пикирующий бомбардировщик.

Майор продолжал стоять на своем ящике. И только когда бомбардировщик благополучно сел, майор опустил бинокль и, как бы впервые меня увидев, улыбнулся.

– Пойдемте, – сказал он.

Мы пошли на аэродром. Самолет подруливал к своему месту. Вскоре он остановился. Было видно, как от него отделились три человека в меховых комбинезонах и быстрым шагом пошли нам навстречу. Maйop Зайцев тоже прибавил шагу. Теперь он нетерпеливо ждал донесения. Трое в комбинезонах почти бежали. Полевые сумки подпрыгивали на их бедрах. Это были очень молодые люди, на вид почти мальчики.

Обе наши группы с ходу остановились. Все взяли под козырек.

– Товарищ майор, ваше задание выполнено! – крикнул молодой человек, стоявший впереди. – Бомбили на аэродроме К. скопления неприятельских самолетов.

Вся тройка молодых людей – летчик, штурман и стрелок-радист – была очень взволнована. Окалывается, за немецким аэродромом охотились уже целую неделю, ждали, когда немцы перегонят туда самолеты. И вот, наконец, дождались. Донесение было очень серьезное, и майор не скрывал своей радости.

После первой же фразы донесения строго официальная часть кончилась, и трое юношей, перебивая друг друга, стремясь вспомнить все подробности полета и ничего не пропустить, принялись рассказывать, как было дело. Видимость была плохая, и почти весь полет прошел в облаках. Шли по приборам. Когда вынырнули из облаков, немецкий аэродром оказался справа. На нем было не меньше двадцати самолетов.

– Там было еще два четырехмоторных, – вставил штурман. – Они вот так стояли.

И он стал чертить на снегу ногами в меховых унтах расположение четырехмоторных самолетов.

Никто так хорошо не знает положения на фронте за последний час, как летчики. Здесь уже с утра имели сведения, что немцы начали беспорядочный отход. Дороги забиты обозами. Вот уже три часа, как наши бомбят эти обозы.

Меня поразило, что летчики и их командир ни разу не взглянули на карту.

– Мы тут все наизусть знаем, – сказал майор, не оборачиваясь.

Молодые люди продолжали свой рассказ.

Как только они увидели справа от себя немецкий аэродром, начали бить зенитки. Забегали люди.

– Ну? – сказал майор нетерпеливо.

– Я, значит, принял решение, – сказал летчик, – стал заходить на цель.

– Это правильно, – заметил майор.

Он знал, что экипаж шел без сопровождения истребителей, и решение, которое принял командир самолета – итти в бой против многих истребителей и зенитных снарядов вместо того, чтобы уйти в облака и дать газу, – было мужественное решение.

– Зашли мы, значит, точно и отбомбились.

– Результаты? – спросил майор.

– Не знаю, – сказал летчик, – все в дыму было. Как-никак сбросили четыре сотки, не считая осколочных.

– Я им еще дал пить из пулемета, – вставил стрелок-радист.

– Сказать честно, – добавил штурман, – ничего не было видно. Один дым.

– Тогда я принял решение, пошел в облака и лег на обратный курс, – сказал летчик.

– Правильно сделал, – сказал майор. – Ну, товарищи, теперь быстренько в штаб. Донесение серьезное.

Мы пошли к только-что прилетевшему бомбардировщику. Его заправляли к следующему вылету. К кассетам подкатывали в решетчатой деревянной таре тяжелые бомбы. Их с трудом поднимали на руках и вкладывали в кассеты. На них были еще следы снега. В пустые моста, остававшиеся в кассетах, впихивали листовки для германских солдат. Механики проверяли открытые моторы. Из под'ехавшей к самолету цистерны перекачивали бензин. Над самолетом трудились человек пятнадцать. Они работали так быстро, что даже не имели времени повернуть голову – естественное движение человека, который чувствует, что на него смотрят. От людей валил пар. Было очень холодно.

Майор показал мне множество мелких и крупных латок на крыльях и хвостовом оперении самолета. Латки были сделаны очень аккуратно и закрашены.

– Вчера наши птенчики привезли штук шестьдесят пробоин, – сказал майор.

В это время майору доложили, что другой экипаж другого самолета готов к вылету. Моторы запущены.

Майор дал разрешение на вылет, и мы снова пошли к домику. Когда мы шли, над нашей головой низко пролетел бомбардировщик.

– Это он? – спросил я.

– Это сосед, – ответил майор, не поднимая головы.

– Откуда вы знаете? Вы ведь даже не посмотрели на него?

– А по звуку, – сказал майор с удивлением, очевидно, поражаясь моей неосведомленности.

– Я узнаю по звуку и собственный самолет, – сказал политрук Дубинин, который шел рядом с нами.

– Он милого узнает по походке, – заметил майор, усмехаясь.

Но тут же стал очень серьезен.

– Пошел, – сказал он, прислушавшись.

И начался новый пятидесятиминутный тур сдерживаемого изо всех сил волнения.

Прошло десять минут. Мы сидели в домике.

– Поступила радиограмма, – доложил радист. – «Все в порядке. В строю самолетов один».

– Хорошо, – сказал майор. – Теперь будут самые неприятные десять минут. Они будут бомбить и не смогут давать радиограммы.

Я стал перелистывать любовно сделанный альбом – историю части. Здесь были портреты летчиков-орденоносцев, диаграммы боевых вылетов, своих и немецких потерь. Я вздрогнул, когда услышал голос радиста:

– Товарищ майор, поступила радиограмма: «Все в порядке. Задачу выполнили. В строю самолетов один».

– Это хорошо, – сказал майор. – Отбомбились.

Теперь будут самые неприятные десять минут. Ведь они у меня пошли без сопровождения.

Майор некоторое время походил но комнате, потом молча вышел. Я пошел за ним. Он погулял по двору, посмотрел на часы, ступил на свой ящик и взялся за бинокль, который висел у него на груди.

– Летит, – сказал он и поднес бинокль к глазам.

Мы пошли на аэродром. И повторилось все то, что я уже видел. Новая тройка шла, почти бежала нам навстречу. Майор торопился к ним.

– Вчера не вернулся один экипаж, – сказал он на быстром ходу. – Замечательные ребята. Я еще не теряю надежды. Могут еще притти. Правда?

– Конечно, – ответил я, – теперь от немцев часто приходят.

– Я тоже так думаю, – сказал майор.

Он остановился и, приложив руку к шлему, стал слушать донесение.

Вечером я разговаривал с первой тройкой, бомбившей аэродром. Уже из штаба армии было получено известие, что наша авиация уничтожила все немецкие самолеты, обнаруженные утром. Настроение у трех молодых людей было приподнятое. День прошел очень хорошо.

Мы сидели в комнате политрука Дубинина, комиссара эскадрильи, опытного, знающего пилота. Он воспитал эту тройку и гордился ею.

– Вот они, наши птенчики, – сказал он, – летчик сержант Мельников, штурман сержант Гапоненко и стрелок-радист старшина Каверников.

«Птенчики» переглянулись и засмеялись.

Выяснилось, что экипажу самолета шестьдесят два года: Мельникову – 23, Каверникову – 20. а Гапоненке – 19.

– Как-раз стукнуло шестьдесят два, – заметил Мельников со смехом.

– Да вы, ребята, снимите комбинезоны, – сказал политрук, – здесь жарко. Опустите их до пояса. Как в столовой.

«Птенчики» опустили комбинезоны, и тогда на трех гимнастерках засветились золотом и эмалью три новеньких ордена Красного Знамени.

Я хотел бы рассказать читателям биографии этих молодых храбрецов. Но их нет еще. Их биографии только еще начинаются. Во всяком случае, семьдесят четыре блестящих боевых вылета – прекрасное начало.

Как все было? Они учились. Мельников окончил семилетку. Потом учился в животноводческом техникуме. Мечтал стать музыкантом, но в музыкальный техникум ему не удалось попасть. Потом он работал на лесозаводе и без отрыва от производства учился в аэроклубе.

– Когда к нам приехали летчики, настоящие летчики, отбирать ребят в летную школу, они мне сразу понравились, – сказал Мельников, – вот они, оказывается, какие летчики... Такие, знаете... эластичные. Они мне здорово понравились с первого раза.

Со своими двумя неразлучными спутниками Мельников позпакомнлея уже в части.

Гапоненко кончил десятилетку в кубанской станице. В день окончания школы выпускники гуляли со своими девушками. Был теплый кубанский вечер. Они встретили почтальона. «А, – сказал он, – вот вы где, ребята, вас-то мне и надо». И роздал им всем повестки из военкомата. Уже на другой день девять юношей были в Краснодаре, и всех девятерых зачислили в школу штурманов. Им дала погулять тринадцать дней. Последние тринадцать дней детства. И сразу началась юность. Гапоненко смотрит на себя, того кубанского, с высоты по крайней мере пятидесяти лет – так много времени ушло за последний год! Смотрит с некоторым даже юмором.

– Я такой был... Жоржик. Волосы челочкой. Кепочка. Одним словом, совсем не то. Вылетел я как-то с инструктором, в школе. Должен был проложить курс. Говорю инструктору: «Под'езжаю к цели». А инструктор обернулся и говорит: «Учтите, курсант, мы не под'езжаем – мы летим».

Каверников был шофером.

– Три года вкручивал это дело, – сказал он хмуро.

Потом со сказочной быстротой – школа стрелков радистов, война, первый боевой вылет.

Об этом первом боевом вылете вся тройка говорит с юмором. Но, видно, ребятам было тогда не до юмора.

– Летели и земли не видели, – сказал Мельников.

Прежде чем полететь, распрощались со всеми, сделали распоряжения, как поступить с несложным их имуществом, отдали фотографии любимых девушек. Одним словом, полетели в полном убеждении, что никогда больше не вернутся. А потом привыкли. Ничего. Летают.

– Заядлое дело, – сказал Мельников. – Затянуло.

– Они вам про себя не расскажут, – заметил политрук Дубинин. – Смотрите, первый полет был у них в октябре, а сейчас как будто десять лет летают. Талант. Помню, брал их ведомыми в облака. Левым самолет сразу вывалился, а эти, справа, идут. Криво, косо, а все-таки идут. Ну, думаю, оперяются птенчики. А потом как стали летать! Только держись! Один раз немцы хотели их от меня оторвать (а оторвут – значит конец!). Смотрю, машина Мельникова, как венком, окружена черными разрывами. Но ничего. Молодцы. Шли вперед. Хорошо держали строй. Тогда они и подбили «Мессершмитта» под Солнечногорском.

«Птенчики» хмурились. Им было неловко, что их так хвалят.

Западный фронт
^