Полет
Там, где неотличимая с высоты от полей лежит Волга, – там тыл. Все бело, засыпано снегом русской зимы, и великая река хранится под спудом до весеннего половодья. Большая машина медленно ползет по снежному полю, похожая зеленой окраской на гигантскую саламандру с широко расставленными глазами. Некогда русская зима означала безмолвие. В тишине и неторопливости лежали старые волжские города на крутом берегу, и метели засыпали Поволжье со всеми его зимними снами и пароходами в затонах. Некогда – чем дальше в глубину страны тем глуше – окружал путника застывший мир доброй русской зимы, про бесконечность которой сложена не одна песня.

Мы узнали ныне иную русскую зиму. Чем глуше лежат снега, тем больше движения в них, чем дальше в глубину страны, тем длиннее размазаны на белесом небе черные дымы заводов и фабрик, тем больше суставчатых бегущих составов поездов, тем величественнее становится короткое слово – тыл. Отсюда, с высоты, на которой идет самолет, видишь пульсацию могучей страны, ее работу и труд. Да, нам пришлось в разбеге войны, в разрушениях и пожарищах перекидывать дальше на восток заводы – и какие заводы! Да, нам пришлось перекидывать дальше на восток десятки тысяч людей, целые рабочие поселки и даже целые города. Да, нам пришлось гнать на восток тысячи бесконечных составов, на платформах и в вагонах которых увозилось многое из того, что создал за четверть века народ. Мы увозили дорогие станки, которые ценой великих трудов мы накапливали годами в кузницах нашего будущего. Десятки тысяч рабочих подбирали в цехах, ставших для них составной частью жизни, болты, запасные части и железный лом, не оставляя врагу ничего, ни единого винтика.

Под обстрелом из пулеметов, бросаясь в придорожные канавы, чтобы спастись от бомб, рабочие грузили в вагоны свои станки и семьи, и все это двигалось на восток, несмотря ни на что. Да, нам пришлось взорвать доки Николаева, оставить пустые здания величайших заводов Днепропетровска и Запорожья, да, нам пришлось расстаться с привычной промышленной экономикой и зачастую на пустом месте, в русских снежных равнинах, на крутом берегу Волги расселять целые рабочие поселки и даже города, и строить заводы, и устанавливать машины и станки... И он все это сделал наш великий народ. Стиснув зубы, покидая пожарища родных домов, оставляя места, где жили деды и отцы, люди двигались на восток, в неведомые им доселе пространства.

Тот, для кого судьба его народа, его родины – это судьба его собственной жизни, никогда не забудет годов юности нашей страны. Каждая пятилетка была его личным этапом. Огни Магнитогорска зажигались над судьбой его детей, и челябинский трактор взрыхлял землю для новых, еще небывалых всходов. На заре этой юности было трудно и голодно в великой страде. Сам ты тогда, комсомолец, прораб или техник, спал на ходу, ел на ходу – и здание, которое ты строил, великолепно росло, и вот ты уже видел преображенный пейзаж и тысячи огней на недавно еще пустынном берегу, и первая доменная печь озаряла заревом небо...

Есть нечто от тех величайших и озаренных надеждой лет в том, что так же тысячи людей за несколько месяцев на пустом берегу построили здания для своих увезенных машин и станков, и уже дымят трубы, и снег черен от толп этих людей, торопящихся в утренний час на работу, от грузовиков, которые непрерывно ползут через снежные поля, словно вышитые узорчатой шерстью.

В стылый утренний час низко проходит самолет над всем этим движением жизни в глубине страны. Нет, не печаль полей и не безмолвие полей наполняют теперь тишину нашей русской зимы. Заснеженный волжский город со своими пристанями и складскими помещениями не в дремоте, завершив навигацию, проводит зиму до первого весеннего разлива. Тыл в старом понятии означал безопасность, мир, отделенный от действенного мира войны. Иным содержанием наполнилось ныне это старое слово. В маленьком жарком зальце аэродрома, где на минуту скрестились судьбы людей, может быть, всего очевиднее это движение жизни. В графах профессий от'езжающих на первом место стоит – инженер. Опять он выходит на главную трассу – строитель, опять разбухают от чертежей и проектов тяжелые портфели наркоматских работников, опять, если это нужно, и сон на ходу, и еда на ходу, потому что прекрасная цель заслоняет личную жизнь.

На подмосковных полях – возле Можайска или Волоколамска, в южных степях под Ростовом или Таганрогом, вблизи осажденного Ленинграда – родилась эта цель. Враг отброшен от Москвы – это значит, нужны еще десятки тысяч новых снарядов. Враг отброшен на юге – это значит, нужны еще сотни новых самолетов. Враг истекает кровью в далекой Карелии – это значит, нужны еще тысячи и тысячи лыж и белых маскировочных халатов и ватных штанов, и рукавиц...

Полет рождает ощущение пространства. Вот они – глубины страны, широкая заснеженная Волга, и темные пятна льда, и необозримая широта зимнего русского пейзажа. Смятение и ужас принесла врагу холодная пустынность нашей зимы. Не такими он воображал себе эти поля, вторгаясь июньским утром в просторы чуждой страны. Добрые поселяне должны были угощать его салом, поить его чаем из русских самоваров, резать для него кур и готовить яичницу, глазастую, как поле, полное подсолнухов. Русские девки в сарафанах должны были утешать немецких солдат, и смиренные старики встречать у околицы по старинному обычаю с хлебом-солью на резном деревянном блюде, прикрытом вышитым полотенцем.

Они их встретили, наши добрые поселяне. Старики точили топоры и доставали из-под половиц припрятанные ружья. Ручная граната летела ночью в окно, где располагалось на ночлег ненавистное воинство, и хозяин подстерегал во ржи или кукурузе недавнего обитателя своего дома. От взрывов рушились фабричные здания, воды перекидывались через взорванные плотины, и поезда тянулись на восток, чтобы в пустых пространствах за несколько месяцев можно было воссоздать величайшие заводы и фабрики.

Может быть, больше, чем громы наших орудий, потрясла и испугала врага эта решимость народа. Самолеты врага бомбят с воздуха поезда и эшелоны, разрушают пути и убивают людей. Но наутро уже восстановлен путь, и дальше уходят эшелоны, и где-то на востоке входят в строй новые предприятия, и тульское оружие изготовляется на Урале, и первенцы-самолеты взлетают над Волгой...

Старый волжский город высоко взнесен на крутом берегу. Черные цепи людей в этот утренний час тянутся к цехам заводов, которые за несколько месяцев они сами построили. Еще недавно эти люди ходили по улицам Днепропетровска или Запорожья, или Одессы, и все, что делается ими на этих заводах, приближает возвращение родных городов. Великая Волга ждет часа своего весеннего половодья. Широко заливает она тогда прибрежные луга, и волжский житель знает, что в эту пору она походит на море. Может быть, поэтому в песнях о русском народе не раз упомянуто название его великой реки.

Снежное поле косо несется навстречу самолету. Еще один полукруг, и укатанный снег глухо шуршит под колесами. Старый волжский город дымами труб переселенных заводов рапортует стране.

// Известия № 167 (7543) от 17 1 1942 г.
^