Самолет выходит из цеха
Длинные цехи сверкают чисто вымытыми стеклами окон, но между цехами – хаос строительной площадки: громоздятся кучи хлама, виснут провода на временных столбиках, невылазная грязь.

Так было: еще не налажено питание и люди подолгу ждали обеда, еще нет жилья, и люди ютятся – кто в бараках, а кто и в землянках, еще детали таскают из цеха в цех на руках или на санях... Тут нужно было бы еще полгода приводить все в порядок, полгода готовиться, соображать, исправлять, чтобы потом начать производство по всем правилам.

Но на войне решают часы, а иногда и секунды. Фронт требует боевых самолетов. Не давать врагу ни минуты покоя, бить его днем и ночью, неустанно, со всей силой, на какую способен народ, – это понимают все советские люди, и таков советский принцип войны.

Завод был переведен сюда в конце ноября, а двадцатого декабря были отправлены на фронт первые самолеты.

Был ранний вечер. Над темной степью неслась пурга. Снег залетал сквозь недоостекленные фонари. Грохот клепальных молотков и жужжанье сверл смешивалось е воем ветра в штангах перекрытии. Пол был скользок от льда, пальцы прилипали к промерзшему металлу, поднятые воротники и шубы мешали движениям, ноги стыли и болели. Еще не успели устроить настоящее освещение, не прибыли мощные лампы, и монтеры развесили на временных проводах сотни слабых лампочек – мерцающие гирлянды, качавшиеся па ветру. Их свет был тем более слаб, что густой дым заволакивал все пространство цеха. Это горели костры, разложенные на листах железа или устроенные в бочках из-под горючего, куда налили масла, набросали пакли и щепок. Люди бегали к огню, чтобы отогреть онемевшие руки, а главное – отогреть пневматические дрели, которые отказывались работать, так как смазка в них замерзала.

И в этом дыму, в колеблющемся фантастическом свете двигались тени крыльев. Машины медленно катились от позиции к позиции, вбирая в себя моторы и пулеметы, прожекторы и бомбовые кассеты. Рано утром раздвинулась торцовая стена в конце потока, и, налегая на шасси, толкая стабилизатор, следя, чтобы не задеть крылом за створку ворот, рабочие выкатили первый самолет в черноту ночи, в иоле, которое называется ЛИС – летно-испытательная станция. Грохот мотора впервые сотряс резонаторы стекол, люди опустили сверла, молотки и отвертки грудью, сердцем впитывая в себя эту вибрацию. Она была высшей наградой за все, перенесенное ими.

Сейчас декабрь – далекое прошлое. Уже вставлены все стекла, в цехах тепло и светло, их ровный гул поет знакомую, дорогую всякому рабочему человеку песню созидания. Казалось, и не было никакого переселения, никаких невероятных трудностей. Звонит телефон из Москвы, и директор сообщает, что программа выполнена. Какая программа? А та самая, какую выполнял завод до эвакуации.

Но, во-первых, это уже никого не удовлетворяет, и в ближайший месяц программа будет увеличена и перевыполнена, а во-вторых, только верхогляду может показаться, что все это так просто достигается. На самом деле под цифрами выполненного графика скрывается многое, очень многое.

Когда завод приехал сюда, ему нехватало нескольких тысяч рабочих. Тысяч! Этого достаточно для того, чтобы вообще не выполнить никакой программы. И однако, она выполнена и перевыполнена. Как же это произошло?

* * *

Василий Степанович Воронцов и Семен Яковлевич Косяков – одни из первых организаторов фронтовых бригад. Воронцов – человек с мягкой, всегда играющей на лице улыбкой, его товарищ – посуровее и построже.

В ответ на мой вопрос о существе фронтовых бригад они рассказали мне вот что:

– Когда возникла идея организовать такие бригады, мы думали, что это будет аварийная штука. Что будем кидаться на прорывные участки и затыкать дыры. Но потом выяснилось совсем другое.

Помнится, был у нас один парень, который, когда мы создали бригаду, сказал: буду работать за четверых, но вот условия уже очень трудные Создайте условия, я покажу, что значит работать.

Собрались мы как-то в обеденный перерыв и прочли в газете заметку о танкистах. Танк ворвался в расположение немцев, искрошил несколько батарей и много людей, но был подбит и не мог двигаться дальше. Он остался между нашими и немецкими окопами, а в нем весь его экипаж. Танкисты решили сберечь машину для Красной Армии и ремонтировать ее на месте. Немцы же думали, что в танке никого нет.

И вот пятеро ребят принялись за дело. Каждую ночь один из них выползал из танка и отправлялся к своим за едой, инструментами и запасными частями. Он ползком добирался, нагружался всем необходимым и полз обратно, на виду у немцев. Если бы они его заметили, не только ему был бы конец, а и всему экипажу и всему предприятию. Они чинили мотор и гусеницы, подгадывая так, чтобы работу с молотком проводить, когда идет стрельба, чтобы немец не расслышал.

Одиннадцать дней жили они таким манером! Ни о чем другом не думали, никаких норм не знали. А «условия» у них были такие, что горячей пищи вообще не потребляли, оправиться – извините – было смертельно опасно, а мороз при работе достигал 40 градусов. А на одиннадцатый день они запустили мотор, пошли к немцам, дали им жару гусеницами и огнем и привели машину к своим.

– Кто такие эти танкисты? – такой вопрос задал я товарищам. – Такие же, как и мы, рабочие. Чем они занимались? Такой же, как и мы, слесарной работой. А то обстоятельство, что они пятеро оказались там, а мы пятеро здесь, это – чистая случайность. Так почему же они могли в таких условиях делать свое дело, ожидая ежеминутной смерти, а мы не можем, не имея никакой опасности?

Вот тут мы и поняли, что такое фронтовая бригада.

Потом тот парень, который ожидал условий, сказал нам:

– Вы на меня оказали влияние. Считайте меня членом своего экипажа.

...На колоннах цехов и возле станков можно видеть таблицы, в которых указана выработка фронтовых бригад по дням. Она не опускается нигде ниже 200 проц. нормы. Очень часто она достигает 300 проц. средних. И очень много случаев, когда отдельные рабочие достигают тысячи процентов.

* * *

Много инициативы проявил начальник цеха Иван Васильевич Лазоренко. Вот, скажем, делается шведский ключ для гаек. Его сперва куют вручную, потом обрабатывают слесаря – двадцать часов. Возни – пропасть. Тогда взяли и сделали штамп. Горячий металл штампуют и обрабатывают слесарно. Но уже не 20 часов, а пять, т.е. вместо четырех слесарей на четыре ключа нужен один.

Вот другая деталь. Снаружи – простой стаканчик, но внутри – осторожная, тонкая сверловка и долбежка, тут нужен специалист шестого разряда, потому что работа идет вслепую. Тогда взяли и разрезали деталь. Каждую половину стало обрабатывать просто – достаточно и третьего разряда. А потом – сваривают обе части и обтачивают, что уж совсем легко.

И получилось, что на обработку сложной когда-то детали поставили новичков, а старых мастеров перевели на другие работы.

Опытный рабочий – это тот, который из многих возможных движений в станке сделает одно и именно то, какое нужно. Новичок может сделать любое другое. Значит, надо поставить его в такие условия, чтобы он не мог сделать никакого, кроме необходимого движения. И вот там, где раньше все зависело от точности глаза, от умелости руки, от знания чертежа, теперь все стало зависеть от шаблонов и всяких приспособлений, которые пристраиваются к станку и требуют от рабочего только самых простых движений и примитивных навыков. Через 2–3 дня новичок уже осваивает их, а через неделю начинает перевыполнять норму. Но тут есть обязательное условие: не перебрасывать новичка с операции на операцию. Закрепить за ним данный станок, данную деталь. И это проводится на заводе, как непреложный закон.

Изо дня в день идет эта работа по упрощению и размельчению операций. В итоге вместо 800 человек, которые должны были бы работать в цехе, у Лазоренко работают 450, и он больше не просит. Наоборот, с каждым днем у него освобождаются силы, и он набирает уже не рабочих, а работу. К нему приходят из других цехов и просят принять тот или иной заказ. И он принимает.

– Шевели мозгами! – его любимое выражение.

Отдел главного технолога завода, где буквально негде сесть от тесноты, занят пересмотром всей технологии производства с целью ее упрощения.

То и дело к большому столу, заваленному чертежами, подходят инженеры с расчетами и эскизами.

– Штампы не успевают делать. Надо переходить на литье под давлением.

Начальник просматривает эскиз, молча подписывает:

– Через 2 часа просмотрю, дадим распоряжение.

– Эти профиля кончились, получим только послезавтра. Предлагаем заменить вот этими.

– Согласуйте с представителем военных и действуйте.

– Думаем унифицировать вот эти болты. Вместо 30 очертаний оставим 13. Экономия времени на наладку станков, а продукция не пострадает.

И так – целый день. Наука и смекалка высвобождают все новые и новые ресурсы. Производство ускоряется, и уже сейчас скорость постройки самолета от закладки до выпуска перекрыла самые высокие заграничные нормы.

...Вот и цех сборки. Тот самый, в котором был мороз и дым. Сейчас он чист и светел. В стальных стеллажах стоят собираемые крылья. Рабочие сидят перед ними внизу и вверху с дрелями и клепальными молотками, как птицы в ветвях. На стенде, плоскости крыльев и стабилизаторов, уже окрашенные, с красными звездами на голубовато-зеленом фоне, матово блистают в разных наклонах. Они возвышаются одни над другими и все это похоже на воздушный бой, вдруг остановившийся, застывший па каком-то моменте.

Вот раскрываются ворота. Инспектор соскакивает с крыла, машет рукой – «пошел!», и новый самолет выкатывается в поле.

Косолапые, меховые, в унтах, шлемах и парашютных мешках подходят к нему летчики. Они обходят машину, переваливаясь, раскачиваясь, преодолевая неудобства наземного передвижения. Рука в огромной рукавице ложится на молодое крыло.

Сейчас они попробуют, каков он в небе.

Какой он в бою.

Урал
// Известия № 82 (7768) от 8 апреля 1942 г.
^