Листовка
Она медленно, как гигантская степная птица, выплывает на поле из жестких зарослей кукурузы. Ее огромные крылья колышутся от толчков по подмерзшему грунту. Кукуруза прихвачена морозом и шуршит жестким шорохом, пропуская эту припрятанную до времени в ее зарослях машину. Над полем ночь той тревожной, почти осязаемой наощупь черноты, когда не видишь стоящего рядом с тобой человека. Но в машине под стеклянным колпаком домовито, почти мирно светятся приборы, часы – все, что должно быть под рукой летчика в ночном слепом полете.

Машину начинают загружать грузом. На этот раз это не подвесные тяжелые, с крылышками стабилизатора бомбы. Это – гремучая ртуть человеческого слова. Каждую ночь, тяжело нагруженные листовками, снимаются с места эти машины и летят над черными полями, над деревнями и селами, которые заняты теперь неприятелем. Белый снег листовок засыпает поля, огороды и улицы городов. Зенитки бьют в высоту по невидимой цели. Лучи прожекторов нервически, как очистители на автомобильном стекле, ходят из стороны и сторону, нащупывая воздушного разносителя правды. Правда для немецких солдат опасна, как мина, как артиллерийский снаряд. Оглушенные казенной трескотней, отравленные ложью, как алкоголем, они жадно цепляются за каждое слово лживого обещания своего командования. Но желанный и много раз обещанный отдых не приходит. Вместо отпуска домой много солдат ушло в вечный отпуск на снежных чужих, равнодушных полях. Погиб под Волоколамском, под Ленинградом, Харьковом, – вся география незнакомых, ни разу не слышанных мест на тысячах деревянных крестов, которые с немецкой неукоснительной аккуратностью ставятся на могилах товарищей. Где же правда, ее надежная рука, которая одна может вывести из этого бессмысленного мрака войны?

Самолет приходит ночью, скрытый облаками, почти бесшумный, на большой высоте, и медленно, как крупные хлопья снега, летят вниз листовки. На рассвете торопливая рука засовывает поднятый листок в ранец из телячьей кожи, в вещевой мешок, за голенище сапога, в бумажник рядом с теплыми, слежавшимися письмами от близких.

Они идут в бой, немецкие солдаты, пьяные столько же от алкоголя, сколько и от безнадежности и бесперспективности этой войны. Они хватают жадными руками наших женщин и девушек, потому что подлость возведена у них в принцип, они уничтожают людей, потому что жестокость призвана заменять для них правду, потому что ложь обескровила и опустошила их души...

Отрезвляющая правда сыплется из ночного темного неба, полного первого движения весны. Разящее оружие человеческого слова может выбить, как артиллерийский огонь, целые полки. Полные могучего призыва слова первомайского приказа Сталина нарастающим эхом прокатились над полями сражений.

Через далекие украинские степи, по трудно проходимым дорогам Заполярья, по нашим подмосковным шоссе движутся грузовики, наполненные тюками с листовками. Чем отточеннее, ближе для понимания немецкого солдата это обращенное к нему слово, тем действеннее снаряд, тем большее пространство поражает он. Ночью на аэродроме в большую, темную машину перегрузят эти листки, и слово нашей советской правды готово к действию.

Правда не может погибнуть даже на истощенной, засушенной насилиями или залитой кровью земле. Она сыплется вниз, как снег, и чьи-то руки все же бережно подберут листок и спрячут его поглубже, чтобы наедине или в тесном кругу можно было прочитать слова правды, слова призыва – перестать жертвовать жизнью за интересы гитлеровской клики.

// Известия № от 5 мая 1942 г.
^