Конец немецкому бахвальству
Есть в приказе Верховного Главнокомандующего от 23 февраля нынешнего года слова, которые не идут из головы у всякого, кто пытается дать себе ясный отчет о великом историческом значении совершающихся перед нами грандиозных событий.

Да, пришел конец наглой всегерманской похвальбе. Кончился гипноз веры в собственное всемогущество, кончается бешенство самовосхваления, в чаду которого жила многомиллионная германская обывательская масса и пребывали ее военные владыки и руководители в течение многих и многих десятилетий, и развеялся кошмар постоянного страха, в котором жили соседи немцев, — и не только соседи.

У нас многие плохо знали немцев, поверхностно изучали их и совсем слабо вдумывались в самые кричащие, самые, казалось бы, многозначительные и зловещие факты германской истории. Поэтому долгое время у нас далеко не все оценивали по достоинству всю силу и прочность этого гипноза.

Еще старый хищник Бисмарк пустил в ход совет не онемечивать поляков, а истреблять их («ausrotten»). Он очень удачно прибегал к дипломатическим подлогам для развязывания кровавых войн, чем потом с гордостью и хвалился. Он с жадным упованием взирал на Прибалтику, как на прочную базу немецкого шпионажа в настоящем и как на удобнейший форпост и плацдарм германского нашествия на Россию в будущем. И тем не менее в марте 1890 года, ничтожный, безмозглый, трусливый вертопрах Вильгельм II с такой же легкостью прогнал Бисмарка, с какой барин рассчитывает провинившегося камердинера, и сделал это при молчаливом одобрении буржуазно-дворянского «общественного мнения». Это произошло потому, что даже Бисмарк казался немецким заправилам недостаточно последовательным проводником политики быстрейшего и безудержного развязывания германской агрессии во всемирном масштабе.

Вильгельмовской Германии был уже нужен не Бисмарк. Ее умами всё больше овладевал культ Фридриха «Великого», первым высказавшегося, что не все нации имеют право на существование. Он умел дерзать: Фридрих захватил Силезию! «Глядите, немцы, на карту: ведь Силезия — это указующий перст, протянутый на восток, ведь это сам германский бог кажет своему избранному народу путь к дальнейшему победному шествию по дороге, вымощенной славянскими трупами!» Таков точный прозаический перевод популярных немецких стихов, положенных на музыку и распевавшихся хором задолго до Гитлера.

Теперь, когда этот «указующий перст» ампутирован маршалом Коневым, — вероятно, весь поэтический сонет подвергнется некоторым «редакционным поправкам», но мы говорим не о настоящем, а о прошлом. Психологический источник безумного разгула шовинистического бахвальства, столь характерного для Германии, с давних пор вполне ясен всякому, кто хотя бы только начал изучать это явление: слепая и твердокаменная уверенность в своей силе, в том, что мировая история непременно окончится полной победой немцев сначала над славянами (включая Россию), потом над остальным европейским континентом и, наконец, для увенчания здания, над Англией и Америкой.

И ведь самое странное — это весьма раннее возникновение подобной доктрины. Немцы еще были слабы, немцы только что побывали под пятой Наполеона, — немцев только что освободили своей кровью русские войска: казалось бы, кому же, как не им, кому же, как не угнетенным так долго немцам проповедывать о необходимости торжества права, о вреде насилия? Но не тут-то было! «Между государствами нет вопроса о праве или виновности, но должно существовать только право сильнейшего!» Кто это проповедует? Фихте, философ, наиболее популярный в Германии начала XIX века.

Драгомиров всегда поражался и возмущался жестоким духом немецкого военного законодательства для армий на походе, господствовавшим задолго до объединения Германии, — еще в 30-х и 40-х годах XIX столетия. «Вот вы — историк, Иван Васильевич, — сказал однажды Драгомиров профессору Киевского университета И. В. Лучицкому. — Объясните же мне, почему немцы даже тогда, когда еще не были сильны, уже писали свои законы так, чтобы наперед лишить мирное население чужой страны всякой защиты перед лицом вторгшегося неприятеля? Значит, они уже и тогда были убеждены, что всегда они будут вторгаться к другим, а не другие будут к ним вторгаться?!» Тут Драгомиров прибавил по адресу немцев ряд эпитетов, в силу своей предельной выразительности не поддающихся воспроизведению в печати.

Это предвкушение немцами будущих побед порождало уже наперед их безмерную самоуверенность. Не только возмущавшие русского старого генерала немецкие военные юристы, но и публицисты, и философы, и даже поэты Германии спешили объявить соседям, что никому пощады не будет, вот только дайте «высшей расе» срок! «Пастух не может потерпеть никаких притязаний на равенство с ним со стороны баранов, которыми он призван управлять, и в будущей Великой Германии мадьяры, поляки, чехи и славяне вообще не будут иметь права голосовать или владеть землей, но они могут быть полезны при занятии низшим ручным трудом». Кто так изъясняется? Популярный в Германии поэт Георг Гервег, в свое время игравший и в «революционность».

После «молниеносных» побед пруссаков над Данией в 1864 г., над Австрией в 1866 г., над Францией в 1870–71 гг. это наглое самопревознесение, этот совершенно откровенный, животный, свирепый национальный эгоизм, это мерзостное щегольство своей готовностью к любым насилиям над чужими народами расцвели, конечно, особенно пышным цветом. В генеральном штабе новоизданной бисмарковской империи окончательно укрепилась доктрина, которая как нельзя более соответствовала этому духу, проникавшему насквозь всю психику правящих классов страны. При Гельмуте Мольтке основная идея германской стратегии формулировалась так: Германия может выиграть лишь короткую войну, а поэтому ни в каком случае не допускать войны на два фронта, и если не удастся покончить с Францией новым быстрым набегом (как затевал именно под влиянием генерального штаба Бисмарк в 1875 году), — то по своей инициативе войны не затевать вовсе.

Но годы шли, и доктрина Мольтке оказывалась отсталой и устарелой. Граф Шлиффен, едва лишь восприняв бразды правления в берлинском генеральном штабе, начал трудиться над своим пресловутым планом, который был основан на несравненно более энергичных положениях, чем у Мольтке, и формулировался так: политическая обстановка складывается в таком виде, что будущая война будет непременно войной на два фронта, но отсюда вовсе не следует, что ее нужно стараться избежать. Напротив. Канны под Парижем выведут из строя Францию через месяц, а Канны под Псковом или под Нарвой выведут из строя еще через месяц Россию! И тени сомнения в полном и быстром успехе ни в недрах штаба, ни вне штаба не было...

Если может показаться удивительным, что полная уверенность в будущем и близком торжестве опьяняла многие немецкие головы еще тогда, когда германский народ был политически слаб и разъединен, то, быть может, не менее странной оказалась прочная живучесть, совершенная несокрушимость этой тупой самоуверенности после провала 1918 года.

Сразу же был тогда брошен новый лозунг: сговориться с Западом, поотдохнуть — и снова нагрянуть на Россию! «Выигрыш проигранной войны» (der Gewinn des verlorenen Krieges)! Но только поскорее! Не тратить времени попусту! Веймарская конституция мешает? Вон ее, в сорную корзину истории! Мораль мешает? Вон ее! Почему проиграна первая мировая война? Да потому, что она не была тотальной. А тотальная война — это такая война, которая не допускает реванша. «Русского реванша не будет потому, что русских уже не будет», это изречение помощник Геббельса Фриче только повторил, а кто первый его высказал, теперь установить трудно.

Осенью 1941 г. торопившимся гитлеровцам казалось, что России уже нет. И вот случилось то, чего, не ожидали ни враги, ни друзья наши, — по крайней мере, и многие друзья не смели тогда надеяться на то, что произошло. Разве мы, современники, можем сейчас в точности уяснить себе всю силу оглушительного, всесокрушающего удара, павшего на немецкий череп, непроницаемый: доселе? Если немец новейших поколений считал себя «сверхчеловеком», а свою расу высшей расой, превосходящей прочее человечество, то русские официально назывались у него «сельскохозяйственным инвентарем», рабочим скотом, приравнивать который к людям значит проявлять неуместную сентиментальность.

И вот наступают дни Сталинграда, дни Курской дуги, дни Корсунь-Шевченковского, наступают недели и месяцы страшной, неслыханной в военной истории непрерывной смертоносной погони. «Канны» следуют за «Каннами», но только при этих Каннах новейшего образца окруженными и побежденными оказываются сами немцы. Их нестерпимый позор усиливается на глазах всего света тем, что одной из самых главных причин катастрофических поражений немецких войск является, по общему признанию, стратегическая неумелость, отсталость, посредственность, часто просто полное умственное ничтожество, сравнительно с блестящим, совсем новым, оригинальнейшим, победоносным советским военным искусством. Но провалена безнадежно не только репутация берлинского генерального штаба. Провалена и немецкая техника: Урал победил и раздавил Круппа, хотя Круппу усердно помогали и Шнейдер и Шкода. И этого тоже еще мало. Провалено кое-что поважнее репутации немецкого генерального штаба и посерьезнее Круппа.

Из суворовской могилы в Александро-Невской лавре доносится к нам голос бессмертного воителя: «Русские прусских всегда бивали». И весь мир видит, как немецкое презренное двуногое зверье в военной форме, хвалившееся, что оно вполне освободило себя от совести и других подобных «предрассудков» и именно поэтому стало особенно боеспособным, не может защитить ни себя, ни своего достолюбезного фатерланда, давно превратившегося в обширный склад краденых вещей. «Я ставлю ставку на негодяя!» — с гордостью заявил еще в 1934 г. Геринг. Что же, соотечественники и выученики Геринга оказались не в состоянии выдержать гневных ударов от руки соотечественников Гастелло и Зои Космодемьянской...

Растленное гитлеровское поколение тонет на наших глазах не только в крови, но и в грязи, в той смрадной яме «нового порядка», в которую немецкие фашисты так упорно старались столкнуть один за другим все народы Европы. А между тем долго их усилия увенчивались полным успехом. Всё, как казалось тевтонским мозгам, шло так, что лучше бы и не надо. Вот только еще одно последнее усилие, и Москва падет. Но тут-то разбойничью банду и усердно ее поддерживавшую разбойничью страну и подстерегала гибель.

Чудовищную военную машину создали немцы. Она оказалась достаточной для того, чтобы гитлеровские разбойники с легкостью овладели почти всей Европой. Смертельная угроза нависла над европейской цивилизацией. На многие поколения решались судьбы человечества. Но нашлась в мире сила, которая раздавила мощь немецкого государства и его армии. Этой силой явились Советское государство. Красная Армия. Наш советский народ, наши героические воины спасли человечество от коричневой чумы.

Наш знаменитый сатирик Салтыков-Щедрин в своем замечательном творении «За рубежом» дал чеканную формулу: «Берлин нужен для человекоубийства». Теперь этот притон мировых убийц слышит поступь победоносной Красной Армии.

Наш вождь, о котором, как недавно выразилась одна американская газета, не могут теперь люди под всеми широтами и на всех меридианах думать без восторга, изумления и благодарности, — конечно, больше всех на свете имел право напомнить нам о позорном конце долгого периода всегерманской наглости. Кто же, в самом деле, больше, чем организаторский, военный и государственный гений Сталина сделал именно для того, чтобы развеять в прах эту лживую легенду о немецкой непобедимости? А ведь как долго бытовала эта легенда на белом свете, как тяжко удручала она совесть и давила ум человечества!

Конец долгому кошмару!

Подготовка текста: Ольга Федяева. Карточка: Олег Рубецкий. Опубликовано: Пресса войны
^