Счастье
Днепровский ветер быстро выпивает слезу со щеки у молодого отца, примостившегося среди узлов на теплых досках палубы. Руки привычно штопают рубашонку, снятую с худенького загорелого тельца девочки полутора лет, и нет сил оторваться от полуденных отблесков реки в печальных глазах ребенка.

Девочка родилась в неволе. Мать уморили немцы. Хотели отобрать ребенка, чтобы не узнал он никогда своего рода-племени. Андрей Луценко, двадцатилетий отец, хлебнул горя, но выжил и везет свою Надежду, названную именем погибшей матери, из немецкой неволи домой, в Дымовщину — село у Ржищева.

Уютный белый пароходик «Полина Осипенко» полон людей, давно не видевших просторов Днепра. Мысли опережают натужно пыхтящий кораблик. Ордена сияют на гимнастерках: три бойца едут на побывку. Немецкая одежонка неловко облегает плечи девушек, приютившихся на корме; недавние пленницы спешат домой. И бойцам досадно видеть здесь чужестранные тряпки. Обидным кажется им картуз диковинного покроя на седой голове колхозника. Слепая женщина в клетчатом заморском переднике прислушивается к нескончаемым палубным разговорам, к журчанию воды за бортом...

Три Товарища очутились на Днепре по пути из Берлина. Два здешних бойца пригласили к себе в гости третьего, тамбовского, и везут его по тем местам, где всем вместе когда-то пришлось воевать.

Один из них, Петро Нещадим, сын макаровского пасечника, замер у дрожащей мачты. Мысли его далеко впереди, в родном селе, и парень рассеянно присматривается к залетевшей на палубу пчеле, неповоротливой, отяжелевшей от меда.

В Ржищеве толпа людей, оставив пароход, подымается на крутой берег. Седой колхозник обнажает голову, земно кланяется родным холмам и вдруг, сердито сплюнув, швыряет далеко в воду нелепый мадьярский картуз. Не может старик в таком уборе вернуться к себе домой!

Толпа у пристани редеет, поспешно растекаясь по городку, по окрестным селам. Андрей Дмитриевич Луценко бережно несет задремавшую Надю. Слепая женщина с мешком за плечами, не спрашивая дороги, словно зрячая, устремляется к родному двору. Ей был знаком здесь каждый камень. Но и камни на пути домой будто стали другими. И двора нет. Уронив мешок, женщина одиноко стоит на пожарище, пока соседи не уводят ее к себе.

Берег пуст. Сегодня пароходного рейса на Ходоров нет, и поседевший в неволе колхозник нетерпеливо пускается вдоль Днепра. Однако волнение подкашивает ноги. Присев под сенью дикой груши, он срывает голубой колосок зацветающего жита. Три года мечтал старик об этой встрече. Непокрытую седину ворошит ветер. Сквозь колючую проволоку, спутанную и ржавую, дерзко пробивается к солнцу гибкий и сильный стебелек ромашки. Степенный хлопец с гвардейским значком, по-видимому, механик МТС, отвинчивает какие-то части на разбитом немецком танке. Молодицы и девчата засыпают землёю окопы по крутому склону горы.

Три бойца проходят мимо белоголового старика, держа путь в соседний район. Тамбовский парень, красноармеец Степан Петров, дивится крутым холмам и долам, глядит вокруг, словно все видит впервые. Его когда-то ранило у самого Днепра. Но в ту пору некогда было присматриваться к красотам природы... Петро Нещадим глядит с прибрежной высоты на Днепр и невольно вспоминает Шпрее. Когда привелось форсировать эту немецкую речку, командир спросил, кто сядет на весла в первой шлюпке. Петро сказал только: «Я родился на Днепре!» — и быстро вошел в шлюпку...

Три бойца прощаются со старым колхозником. Старик идет вдоль Днепра по полям сражений, среди множества разбитых танков. Придя домой, он никак не может узнать свое родное местечко Ходоров.

Немцы сожгли его дотла, но все уже растет заново, всюду возвышаются клетки недостроенных хат. Только развалины большого белого дома с колоннами да сожжённый парк вокруг него еще хранят память о жарком огне боев. Старик не знает, куда идти...

В трёхэтажном белом здании был до войны детский дом. Теперь в сводчатых мрачных подвалах, под руинами — школа, правление колхоза, сельский Совет.

Грустно стоят вокруг обнаженные остовы деревьев. И еще трудновато живется здесь людям, начинающим хозяйствовать на пустом месте. Еще не очень обилен их стол. Но уже колосится на поле обильный урожай, растет среди окопов картошка. Строятся новые Дома, мосты, сараи, школа. И с гордостью пишут обо всем этом колхозники в письмах своим избавителям, в те части Красной Армии, которые освободили Ходоров.

И в колхозе имени Тараса Шевченко часто читают письма, полученные от бойцов и командиров.

Вот что писал колхозникам капитан Бухтяк: «Приятно было узнать, что нашлась могила моего друга, Героя Советского Союза Михаила Самарина... Его у нас все знают и помнят. Имя Самарина свято и для ходоровцев. Он ведь погиб в бою за ваше село...

Нигде на фронте я не переживал таких чувств, как в дни битвы на Днепре. Да это и понятно. Ведь Днепр для каждого украинца — это святыня сердца. Тем более, что не так далеко от места нашей высадки, на правом берегу Днепра, могила Тараса Шевченко. Никогда не забуду, как один русский парень — артиллерист Степан Умнов, ведя с самого берега, почти из воды, стрельбу по немцам, кричал: «За Днепр, за Украину — огонь!».

Сколько прекрасного и величественного пережили мы в те дни на Днепре!».

Не менее прекрасен Днепр и ныне. Три бойца, сокращая дорогу и на время удаляясь от берега, все озирались на сияющий плес. Они уже шли по аллеям села Певцы. Если бойцы у колодца просили воды, их приглашали в новые хаты и угощали молоком. У пруда отстраивалась разрушенная каменная конюшня. Колхозный мастер ремонтировал жнейки и молотилки. Рожь колосилась выше человеческого роста.

Девчата и молодицы мазали хату. Катерина Удовенко все свое звено привела к хозяину хаты, старому шорнику Дмитрию Семеняченко. Звучно шлепали комья глины. Заводились грустные песни. А когда по окончании работы стали мододицы умываться возле кадки, то по давнему обучаю, на счастье, облили водою хозяина и хозяйку нового дома и внучку Галю. Расшалившись, чуть не искупали старого шорника в кадке с водою.

Выпив по чарке вина, выставленного гостеприимным хозяином, вспомнили о тех, кто далече, и о тех, кого уже нет, погоревали о разоренном семействе шорника, о его погибшем зяте, о дочке, уведенной на каторгу, о сыне, сложившем голову на фронте, и поплакали каждая о своем. Но все-таки, развеселившись, плясали с тремя красноармейцами. И выпили, конечно, за их здоровье. Особо — за дорогого гостя, тамбовского парня Степана Петрова.

Славно встретили трех бойцов и в селе Шандра. Водили на пасеку, угощали свежим медом. Показывали все доброе, что есть в колхозе. Пели лучшие песни. И село понравилось Степану Петрову. Порадовали хозяйственного парня тридцать гектаров сада и школяры, помогающие старшим, и цветы у опрятных хат. Понравился и хор, которым руководит учитель, орденоносец Михаил Семенович Яценко. Ждет старый учитель возвращения с фронта своих теноров и басов и, готовясь встретить их, разучивает по нотам новые песни. И уже гимн Советского Союза гремит по всему селу.

Пришлась по душе Степану Петрову и огромная колхозная пасека, на которой цветов не меньше, чем пчел. «На такой пасеке мне бы когда-нибудь с внуками сидеть да показывать им вместе с орденами благодарности Товарища Сталина войскам Красной Армии за взятие немецких городов, за взятие Берлина», — думал Петров. Приказы товарища Сталина, заветные листочки с именем вождя, стали для солдата самым драгоценным, что он и другие заслужили на войне.

Друзья, торопясь домой, уверяли Степана Петрова, что Макаровская пасека встретит гостей ничуть не хуже. И точно. Все пошло, как по писанному. Словно ждали в Макаровке гостей.

Василий Иванович Нещадим, пасечник, еще прошлой осенью, по давнему обычаю, наполнил медом с водой большую бочку, заправил хмелем и еще чем полагается. Когда настала пора сносить колоды в омшаник, он поставил бочку на дно погреба, и очутилась она под ульями, и стояла, ожидая весны, а мед в ней бродил и хмелел.

Как только подтаял первый снег, кое-кто из нетерпеливых соседей стал захаживать к Нещадиму — разведать, не пора ли выносить перезимовавших пчел. Обычаи велел вскрыть бочку для тех, кто весною придет помогать пасечнику. Но старый пасечник все ждал чего-то. Скоро пришло время переносить ульи в сад. Люди, спеша добраться до бочки, все колоды вынесли мигом и места для них расчистили старательно. Однако бочка с медом, извлеченная из-под ульев, осталась нетронутой.

Но вот с фронта пришли три бойца, и все решилось само — собою. Большая бочка очутилась в тени, среди цветов, у праздничного стола. Даже трудно было сказать, кто ее выкатил, кто о ней вспомнил первым. Желтый мед искрился в стекле словно бы солнечный луч застревал в каждой чарке. Деловито шуршали пчелы. Мирная тишина осеняла село.

Люди рассуждали о близкой жатве, о покупке коровы, и последних отметках школяров. Весело было от уверенности в завтрашнем дне, от того, что солдаты уже начинают заглядывать домой и что молодые хлеба высоки, весело от присутствия в украинском селе славного русского бойца, весело от детского щебета на реке, от сознания собственной силы, от величия той доброй славы, которую завоевал наш народ в тяжкой войне.

Людям было весело. И люди пили мед. Пили за здоровье товарища Сталина и за здоровье всего советского народа. Пили за благополучие пасечника, за его детей и за мирное счастье трех солдат, завернувших в Макаровку по дороге из Берлина в Москву. Пили за колхозных женщин и девушек, хорошо потрудившихся для фронта, за внучат Нещадима, за молодого отца, которого три красноармейца повстречали на пароходе, и за его маленькую дочурку Надежду, за то, чтобы маленькая стала большой.

Внизу простирался Днепр. Вверху, на пасеке, звенели возбужденные голоса. Где-то по соседству клепали не менее звонкую косу. И лился мед, и люди упивались нынешним и грядущим счастьем.

г. КИЕВ.
Подготовка текста: Ольга Федяева. Карточка: Олег Рубецкий. Опубликовано: Пресса войны
^