Солдат вернулся домой
Возвращался Лаврентий Шония с фронта в родное село Окуня. Шёл знакомой с детства дорогой. От станции Гали по шоссе, по гладкому асфальту, потом но просёлку, окаймлённому орешником, магнолиями и кипарисами. Острые пики кипарисов вонзались в голубое чистое небо, и нужно было высоко запрокидывать голову, чтобы увидеть их вершины. На магнолии распускались яркие и пышные цветы, их опьяняющий запах кружил с непривычки голову. Ночью был дождь, и теперь от влажной земли подымался пар, окутывая лёгкими облачками зелёные кусты чая, видневшиеся сквозь живую изгородь из деревьев. Все было так, как и раньше, как всегда бывало в его краю.

Долог и труден был путь у солдата в родное село. Три с лишним года назад ушел он из дома на фронт. С боями прошел по крутым горным дорогам Кавказа, по донецким степям, по бесчисленным украинским шляхам, по равнинным трактам Польши и опять по горам, в Карпатах. Солдатская мудрость такова: чем дальше от дома уходишь, тем скорее вернешься.

Ранило в первый раз — не ушел из полка. Ранило во второй — отлежался в госпитале и опять воевал. Ранило в третий уже далеко, в Чехословакии. И вот теперь вернулся на родину.

Какие же они длинные, последние километры, — нет им конца. Весь путь через войну кажется сейчас не таким долгим, как вот эта, ведущая к дому, исхоженная с детства дорога. Так идет он, прихрамывая на левую ногу, коренастый, обожженный ветрами и солнцем. Лицо бронзовое от загара, несколько глубоких морщин на нем, приобретенных в походах, и фронтовые усы — украшение гвардейца.

И то ли от воздуха, напоенного испарениями, то ли от ходьбы учащённо бьется сердце солдата. Переправился через быструю речку Окумку — последнюю на пути к дому после сотен речушек и рек, через которые приходилось переправляться. У околицы остановился перевести дух, окинул взглядом колхозные угодья:

— Хорошо…

Много повидал он на советской земле и на чужестранной, многому дивился. А сейчас опять почувствовал — милее и краше окумской земли и этого дерева что стоит на берегу у околицы, — нет!

Дошел до колхозной улицы, ноги тянут к дому, а голова приказывает иное. Свернул к правлению, рассудив: «Писем давно не получал, мало ли что... Там все расскажут». Из калитки выскочил шустрый, черноволосый парнишка и катышом под ноги.

— Ва? — произнес он удивленно, оглядывая пришельца. Потом, сообразив, с кем имеет дело, бросился вприпрыжку по улице, крича во всю глотку: — Дядя Лаврентий, дядя Лаврентий пришел!

— А ты кто будешь? — крикнул вдогонку Лаврентий.

— Жора, — ответил тот, убегая.

Не узнал, оказывается, племяша... Не узнал и колхозной улицы — та и не та. А сад, что тянется вдоль улицы до самого правления, совсем поразил. Его вместе с другими колхозниками закладывал Лаврентий года за два до войны. Тогда молодую поросль назвали пышно — Колхозным парком культуры. Теперь же действительно парк: тенистые аллеи кипарисов, миндаль и гранаты, тута и яблони. Понял Лаврентий — многому придётся удивляться, многое узнавать.

У дома правления его уже ожидала толпа. Навстречу вышел Георгий Джгубурия — председатель колхоза и секретарь парткома Илларион Ахвледиани. Начались объятия, приветные мегрельские слова — солдат попал в окружение. И вдруг через толпу со слезами на улыбающемся лице протиснулась жена.

— Брольца, родная. Дети...

Весь день Лаврентий не находил себе места. То поднимал на плечи младшего Нико и бегал с ним но комнате, то примерял его по себе: «По пояс, а был совсем карапуз». Потом уходил на двор и без конца расспрашивал Брольцу или старшего сына: откуда появилась вторая корова и разная другая живность? Давно ли сделан забор?

Вечером в комнатах стало тесно. Столы вынесли на балкон, но гости все же едва уместились. Лаврентий сидел в центре, а Брольца не успевала бегать за красным, как кровь, вином «Изабелла», припрятанным ею еще в сорок первом году. Тамадой по старшинству был дяди Лаврентия — седой, как лунь, Лука Шония.

Пили большими рогами — за Красную Армию, за победу, за полководцев и маршалов, за товарища Сталина. Каждый из гостей старался сказать солдату ласковое слово, поблагодарить от чистого сердца...

Когда угомонились соседи, заходившие то и дело проведать его, задать несколько вопросов или распить заздравную чарку, в доме сразу стало тихо, и Лаврентий решил, что наступила пора, как того требовал обычай, нанести ответные визиты. Никогда не думал он, что способен так много говорить на разные военные темы, сколько пришлось в первые после возвращения дни.

Само собой получилось как-то, что он все больше рассказывал, а не слушал, и о теперешней жизни в колхозе представления почти не имел. Правда, в своём доме Лаврентий видел — порядок отменный, а добра в нем больше, чем было. Жена всегда была бережлива и умела хозяйствовать. Но так ли в колхозе?

Об этом и размышлял он, пробираясь тропой меж путанных окумских задворков. До войны о здешнем колхозе имени Ленина слава шумела по всей стране. На землях, не знавших ничего, кроме кукурузы, орехов и полудикого, вьющегося по деревьям винограда, с успехом начали выращивать колхозники чай, диковинные для этих мест лимоны, мандарины и табак «самсун». За все это получали хорошие деньги от государства и понастроили на них многое для хозяйства. Мечтали уже даже о собственном доме отдыха на горе Акармара, в сосновом бору, о переводе в центр отдаленных усадьб, разбросанных по холмам, и о строительстве нового дома культуры на 800 мест, — прежний на триста казался тесным.

Колхоз был бессменным участником всех сельскохозяйственных выставок и получал немалые награды и грамоты, которые вывешивались ежегодно под рамкой в кабинете у председателя. Все считали, что похвалы колхозу должны находиться именно у Георгия Джгубурия, его основателя, старого коммуниста и врожденного хозяина, пользовавшегося большим авторитетом. За это его умение блюсти хозяйство и государственные интересы народ избрал Джгубурия депутатом, а затем заместителем председателя Верховного Совета Грузии.

Когда, бывало, в окопах заходил с друзьями разговор о доме, Лаврентий рассказывал им о том, какие чудесные весной бывают в Окуми зори, как буйно растет все в его краю, какое сложное и богатое в его Колхозе хозяйство. Особенно часто говорил он о Чоколи Квачахия и о дяде Луке.

Квачахия выращивал рекордные урожаи кукурузы по 500—640 пудов с опытного гектара, применял частый высев и хорошо сдабривал землю. Лаврентий первый побил этот рекорд, вырастив в 1940 году 720 пудов со своего гектара. А Луке Шония было уже под семьдесят, когда он начал разводить в колхозе мандарины и лимоны. Дядя научил племянника выращивать саженцы, окулировке, сложному уходу за капризными деревьями. И Лаврентий стал бригадиром цитрусовой бригады, а уходя в армию, поручил ее опять старому садоводу.

Так было до войны. Но Лаврентий помнил, как в августе сорок первого года отправлялись отрядами на фронт окумцы. Целый табун лошадей отдали колхозники в армию, все автомашины. Поэтому, рассказывая однополчанам о прошлых успехах колхоза, он про себя сомневался в настоящих. «Какие же там силы теперь, — от таких, как старик Лука, вряд ли много проку», — думал он.

Однако именно Луке довелось первому разбить сомнения Лаврентия. Лаврентий пришел к нему на холмы и обмер: по земляным террасам, куда только хватал глаз, зеленели рядки деревьев. Он оставил их маленькими и хилыми, а увидел рослыми, покрытыми пышной кроной глянцевитой листвы. Лука самодовольно улыбался.

— У соседей погибали от морозов, а у нас росли. В прошлом году собрали 42 тонны цитрусовых в четыре раза больше, чем предполагалось по плану. Так-то! И он хитровато подмигнул племяннику прищуренным глазом:

— А бригадирство тебе не уступлю. Ты уважь старика, не уступлю.

Лаврентий рассмеялся. Он хорошо знал дядю и соглашался с ним. Дело в колхозе для него найдется, — в этом он никогда не сомневался.

Дальнейший путь лежал вместе. Лука был заправским проводником и водил Лаврентия, словно тот был новичком в Окуми. Они побывали во всех трех кузницах, столярной, сапожной и портновской мастерских. Зашли по дороге в колхозную гостиницу, которая по чистоте и порядку не уступит иной районной. Не миновали парикмахерскую, универмаг, больницу, амбулаторию, аптеку, почту. Затем Лука показал племяннику колхозную гидроэлектростанцию, лесопильный и черепичный заводы. Лаврентий ко всему присматривался и расспрашивать не уставал.

Многое из того, что увидел он, было в колхозе и раньше. Поражало другое — все сохранилось и получило новое развитие. Столяры изготовляли отличную мебель — столы и стулья. Сапожники — чувяки. На черепичном заводе научились делать глиняную посуду. Электростанция и лесопилка работали без перебоев. Колхоз всегда гордился своими подсобными предприятиями, но никогда так складно они не работали.

И все же главное, чем хотел удивить Лука, он приберёг напоследок. Они вышли на окраину Окуми.

— Тут что было?

— Пустырь.

— А теперь, сам видишь, стадион, — растягивая по слогам, промолвил Лука. — Когда строили его, целую гору земли свезли.

Дальше за деревьями красовался просторный, хорошо отделанный дом с широким балконом. — Это Хатидже Ахвледиани построила для Валико. Хорошо собирала чай — хорошо заработала. Когда брат вернется с фронта, широко заживет, — пояснял Лука. — А вон тот, тоже с балконом, сколотил Кубели Лацисбая для своего Филиппа, что Одер-реку перешел...

Так перед бывшим солдатом Лаврентием Шония раскрывались постепенно картины многих перемен, происшедших в Окуми.

И понял солдат Лаврентий Шония, что борьба была не только на фронте, была она и в тылу. И потому, что советские люди отдавали ей все свои силы, они победили.

Колхоз им. Ленина села Окуми Гэльского района Грузинской ССР.
Подготовка текста: Ольга Федяева. Карточка: Олег Рубецкий. Опубликовано: Пресса войны
^