В сердце Европы

III.

Много дорог сходится к Праге и расходится от нее на юг и север, на запад и восток. Они взлетают на холмы, покрытые лиственными и хвойными лесами. Сбегая с них, извиваются, как змеи, и блестят на солнце асфальтовой чешуей. А по обеим сторонам дорог плывут колосистые нивы и светло-зелёные гряды огородов.

Живописная природа местами напоминает Крым и Кавказ, местами — черноземную полосу Центральной России. Дубовые и кленовые рощи сменяются хвойными лесами, настолько густыми, что в них царит полутьма. Ослепительным солнечным сиянием залиты поляны и луга. Ветер носит над ними пьянящий запах росистого сена и колышет нивы.

Все дороги обсажены фруктовыми деревьями. Не счесть черешен, вишни, груш, яблок, которые снимут нынче с садов Чехословакии трудолюбивые крестьяне. Впервые за семь лет урожай будет принадлежать им. И с раннего утра стекаются они на велосипедах к полям и садам. Трудятся над ними, выпалывая сорняки, окучивая каждый кустик, окрашивая стволы деревьев в празднично белый цвет. А мимо них мчатся на машинах солдаты и офицеры Красной Армии. Едут с гармонью, с песней, и на кузовах, на бортах машин трепещет алый кумач с надписями: «Мы из Берлина», «Мы победили!».

Недавно еще по этим дорогам громыхала война. Здесь повсюду — насколько хватает глаз — были немцы. Были семь лет подряд.

Так же светило солнце, колыхались макушки стройных елей, но...

Д-р Прокоп Макса, глубоко образованный человек, с седеющей гривой волос на голове, нам говорил:

«История чешского народа — это трагедия. «Проданная невеста» Сметаны — символ Чехословакии.

Но, поверьте, — я хорошо знаю историю своей страны, — никогда ей не приходилось переносить таких мучений, таких унижении, как за эти семь лет...».

Мысль, высказанную Прокопом Максой, одним из руководителей патриотического движения чехословаков, изложенную, быть может, в иных выражениях, мы слышали повсюду — в селах и городах от Дуная до Влтавы и в Золотой Праге.

Первым своим актом после Мюнхена фашистский режим отнял у демократической республики государственную независимость, низведя населяющий ее славянский народ до степени «нации рабов». Представитель «нации господ» наместник Гейдрих был призван управлять новой провинцией, вошедшей в состав германского рейха.

Трудно хотя бы просто перечислить все те унизительные, бесчеловечные законы, приказы и инструкции, которые издал фашистский палач, владевший животом и смертью всех и каждого, кто родился на исконных дедовских землях Яна Гуса и Яна Жижки. Он жаждал как можно скорее поставить на колени чехословацкий народ, уничтожить его национальную самобытность, древнюю культуру и, наконец, стереть его с лица земли!

Чтобы судить о том, какими правами пользовался этот фашистский негодяй, с каким презрением относился он ко вверенной ему «нации рабов», достаточно взглянуть на 20-кроновую ассигнацию, которую он ввёл в обращение на территории протектората Богемии и Моравии. На двадцатикроновой ассигнации изображён портрет сына Гейдриха, 12-летнего прыщавого фашистского ублюдка!..

Немало погибших от издевательств, умерших от моральных потрясений или просто от голода сынов Чехословакии. Не счесть тех, кого отправили на плаху, повесили, расстреляли, убили из-за угла. Мир знает печи Майданека, рвы Освенцима, темницы Бухенвальда. Казалось бы, трудно теперь удивить кого-либо образцами нацистских злодеяний!

Нет, еще не все раскрыто, не обо всем рассказано. В том убедится всяк, кто посетит тюрьму Панкрац. Не случайно с таким ожесточением дрались немцы против повстанцев и воинов Красной Армии в районе Панкрац, у высокой каменной стены, скрывавшей от взора непосвящённого тяжёлые кровавые преступления наместников Гейдриха и Франка.

Вновь назначенный начальник тюрьмы ведет нас по бесконечным коридорам. Гремя затворами многочисленных стальных дверей, перекрывающих переходы, он приводит нас в дальнее засекреченное отделение, о существовании которого не должен был знать никто.

Мы входим в него через двойные двери с воздушной «подушкой», не пропускающей звук.

Комната. Точный квадрат. На небольшом возвышении удлинённый желтый стол и три стула. Вдоль стен тяжелые черные занавесы на кольцах. Замаскированные электролампы снизу вверх освещают большой овальный потолок.

В комнате двенадцать квадратных метров. Экономно, но вполне достаточно, чтобы трое сели за стол и прочли приговор тем, кого поставят перед ними на цементном полу.

Мы откидываем один из занавесов. Оказывается, комната не так мала. В ней есть ещё восемь квадратных метров площади, скрытой за занавесом.

Черный занавес распахивался после прочтения приговора. Восьмиметровая площадь, обнаруженная за этом занавесом, разделена пополам ещё одним черным занавесом, висящим поперёк.

Под потолком рельс, покрытый бронзой. На нем восемь блоков на роликах. Они хорошо смазаны маслом. К блокам прикреплены крючки. Точь-в-точь такие, какие мы встречали в немецких мясных лавках. На крючках петли. Здесь на восьми метрах вешали восемь человек с интервалом в минуту или в полминуты. Повесив одного, палачи слегка толкали труп и он плавно, бесшумно, как свиная туша в немецкой лавке, плыл на ролике по рельсу и исчезал за черным поперечным занавесом. Затем наступал черед второго. Его слегка подталкивали, он тоже уплывал на хорошо смазанном ролике за занавес, дергаясь и извиваясь в конвульсиях рядом с первым.

Но, помимо продольного занавеса в 12-метровой комнате и поперечного в 8-метровой, в этой последней имелся ещё один продольный занавес, такой же черный, тяжёлый.

Распахнув его, убеждаемся, что мы вторично обманулись в подсчёте площади. Здесь не 12 + 8 — квадратных метров, здесь больше. За продольным занавесом — комната в четырнадцать квадратных метров.

Тот же цементный пол имеет здесь покатость в центре. В пол вделан решетчатый люк. В стене умывальник на два крана. В один из них вдет длинный резиновый шланг. Он тянется к люку для стока крови. Тут же плаха, на которой рубили головы. Рубили. Мыли руки под краном. Шлангом смывали кровь со стен и с пола.

Итак, в застенке всего 12 + 8 + 14 квадратных метров, разделённых занавесами.

Не даст ли прибавления площади ещё один занавес, опять продольный? Распахнём его!

Он скрывает последнее звено страшной цепи. Наспех сколоченные из досок гробы для трупов. Портативные ящики для отрубленных голов. Гробы и ящики имеют ручки. В них стружка и опилки, вбирающие в себя кровь. Все предусмотрено. Все подготовлено с обычной немецкой аккуратностью.

Мы возвращаемся назад, минуя занавесы, наш взор случайно останавливается на табурете, сдвинутом в угол той комнаты, где на рельсах висят крючки с роликами.

Что это? Надписи?

Да.

Они сделаны карандашом на ножках табурета, на его дне, торопливым и взволнованным почерком различных людей, встретивших здесь свой смертный час.

«Мы казнены 20 декабря 1944. Причина: дали куски хлеба русскому пленному.

Весёлым Рождеством поздравляем всех наших знакомых и весь чешский народ!

Свобода Ольрих. Горечек Антонин. Гопечек Ярослав, Груза Вацлав из села Контолы район Брандыс над Лабем Иосиф Клап из Главно Судово село».

«Прощай Чехия и наша семья!

Франтишек Колба — кандидат смерти!» «Не дождался освобождения казнен 28 марта 1945 г.

Копецкий Франтишек из города Рожмиталя»...

По нашей просьбе в фашистский застенок вводят того, кто читал приговор Свободе Ольриху, братьям Горечек Антонину и Ярославу, Грузе Вацлаву, Иосифу Клапу. Франтишеку Колбе, Франтишеку Копецкому и многим безвестным чешским патриотам, чей пепел сейчас стучит в наше сердце.

Палача вводят в застенок, убранный черными занавесами. Его взор упорно устремлен в пустой угол. Глаза не могут и не хотят останавливаться на предметах, изобличающих его кровавую профессию мясника.

Еле заметно дрожит скрюченный мизинец на его правой руке...

Мы идем к выходу. Гремят засовы стальных дверей, перекрывающих переходы. Мы проходим по бесконечным тюремным коридорам, где лицом к стене, вытянув руки по швам, стоят в ожидании допроса немецкие палачи.

Полуминутная остановка у квадратной решётки. За ней сидит Гаха, подлый чешский квислинг, предатель родины № 1. Он прикидывается помешанным. Не удастся! Суд идёт!..

Подготовка текста: Ольга Федяева. Карточка: Олег Рубецкий. Опубликовано: Пресса войны
^