Письма с Тихого океана
4. В Дайрэне
Дайрэн, или, вернее, Дальний, как до сих пор значится этот порт на всех больших картах мира, в том числе на английских, отделяют от Порт-Артура сорок километров живописной дороги проложенной вдоль берега моря вплотную к горам, на которых сорок лет назад шли сражения. На пути встречаются два пробитых в скалах тоннеля, далее, примерно на полпути, оживляет картину голубая бухточка с песчаным пляжем, который называется почему-то Жемчужным, и всюду по обе стороны от дороги теснятся крошечные плантации китайцев, такие аккуратные и чистенькие, будто их владельцы, совершая утреннее омовение, заодно моют и вытирают своим полотенцем каждый лист гаоляна. На взгляд иностранца это выглядит, конечно, очень мило, но в действительности подобное, чуть ли не ювелирное, искусство китайских крестьян объясняется невероятной теснотой, скученностью и малоземельем.

Земли в этих миниатюрных долинах так мало, что китайцы с некоторой обидой и жалостью смотрят на полотно асфальтированной дороги, по которой движется наш автомобиль, — не будь этой дороги, китаец мог бы выкроить для себя ещё, несколько локтей драгоценной земли. То и дело видишь, как монотонно кланяется китайский земледелец, качая насосом воду на свой участок, или тащится с тележкой на каменистый склон горы, где чудом зеленеют такие же несерьёзные, игрушечные посевы. В тележке — все та же земля. Ее поднимают наверх, чтобы ровным слоем высыпать на скалу и хоть немного увеличить слой насыпного, искусственного грунта.

Через несколько минут перед нами открылся вид на порт Дальний, переименованный японцами в Дайрэн.

Ныне это громадный город европейского типа с широкими улицами, высокими каменными домами, круглыми площадями, от которых радиусами тянутся во все стороны нарядные, удобные для движении всех видов транспорта магистрали.

Дальний с его 700-тысячным населением и громадным портом, привлекавшим к себе океанские корабли под флагами всех стран мира, несмотря на все усилия японцев, так и остался городом интернациональным. В архитектуре его нет ничего типично японского, все стили в нем смешаны беспорядочно, от готики до сухих, оголённых домов в манере Корбюзье, и, как некий символ насилия и угрозы, выделяется среди них зловещее, угрюмое, цвета запёкшейся крови здание японского Верховного суда, при взгляде на которое вспоминаешь древние слова: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!» Планировка города очень удобна и разумна, видно, что строить его начинали по хорошо продуманному плану. Основу города Дальнего положили в начале этого века русские инженеры и градостроители.

Лишнее свидетельство о том я нашёл случайно в переведённой с английского языка книге Эллиса Бартлетта, которого трудно заподозрить в симпатиях к русским, так как Бартлетт в 1904— 05 гг. в качестве корреспондента иностранной газеты находился на стороне японцев, при главной квартире генерала Ноги.

(Заслуживают внимания, кстати, следующие слова из его предисловия к книге: «История осады Порт-Артура — это от начала до конца, трагедия японского оружия; только история осады, составленная по официальным документам Главной квартиры, может раскрыть все тактические ошибки японцев, но подобная история едва ли появится в свет, пока настоящее поколение не сошло со сцены». «Подобная история», конечно, не могла появиться и не появилась в свет, но каждому историку кампании 1904—05 гг. известно, что японцы штурмовали русскую крепость одиннадцать долгих месяцев и близки были к истощению своих сил, и лишь предательство Стесселя и ему подобных привело к сдаче русскими Порт-Артура, а затем и проигрышу всей войны).

Итак, Эллис Бартлетт сорок лет назад писал в своей книге:

«Оставляли в стороне всякие соображения международной этики, беспристрастный наблюдатель не может не восхищаться тем, что создала Россия в такой небольшой период времени. Где 8 лет тому назад Россия не нашла ничего, кроме жалких китайских деревушек и отдельных фанз, там она оставила после себя железную дорогу, могущественную крепость, снабжённую доками, арсеналами и фортами, а также коммерческий порт и убежище для судов в Дальнем... Строитель, составивший проект Дальнего, может гордиться своей работой. Красивый город, хорошо расположенный, гнездится на берегу моря, охваченный поднимающимися вокруг высотами; отличная гавань может вмещать суда большой величины... Отличные молы и волноломы защищают гавань от сильных ветров и образуют безопасные, якорные стоянки для самых огромных судов мира. Бессчётное количество бетонных глыб, заготовленных в Дальнем, показывает, что русские собирались широко развивать дело культуры, обращая пустынную китайскую территорию в благоустроенный край. Красивые здания, в которых применена вся роскошь современного комфорта, росли очень быстро, пока Дальний с своими домами из красного кирпича и хорошо мощёными дорогами не стал похожим на приморский город... Большой театр строился близ берега моря; были уже построены — собор, больница и городское управление. В городе был разбит парк с местом для тенниса, кегельбанами, купальнями и другими развлечениями. За городом находился зоологический сад, излюбленное убежище местных обывателей в знойный летний полдень, когда малейшая тень листвы уже даёт облегчение человеку, находящемуся на раскалённой почве Ляодуна».

Так в описании Э. Бартлетта выглядел город Дальний в начале этого века.

Пожалуй, и ныне я могу лишь повторить его картинное описание. Но японцы делали все чтобы Дальний стал или, по крайней мере, казался «Дайрэном», городом японского духа.

Напомню, что главной целью нашего приезда из Порт-Артура в порт Дальний, было желание отыскать одного из немногих оставшихся в живых свидетелей и участников обороны Артура — русскую женщину, сестру милосердия, пробывшую в крепости все дни осады. О, как трудно было найти ее в громадном городе, который буквально вышел из берегов; при появлении наших войск, веселился, бурлил, ежеминутно вскипал новыми и новыми шествиями, демонстрациями, митингами. Мы метались из квартала в квартал, спрашивая всех встречных на всех языках, которыми хоть немного владели, но в этом сплошном карнавале веселья нас мало кто слышал, улицы неслись мимо нас потоками разряженных, кто во что горазд, китайцев, китайских юношей, китайских народных актёров, комедиантов, циркачей, надевших театральные маски или размалевавших лица гримом невероятной пестроты и диковинности.

На улицы высыпали китайские бродячие оркестры, музыканты с барабанами, гонгами, свистульками, трубами, издававшими пронзительные, резкие, непривычные для европейского уха звуки, в которых мы едва могли различать чистую, но затерявшуюся в хаосе струю мелодии. Все это пело, кричало, приплясывало с тем большим ликованием и азартом, что в годы владычества японцев такие праздники для китайцев были запрещены. Во главе шествий кое-где шли гимнасты на высоких ходулях, за ними ехали тележки, убранные флагами союзных стран — советским, китайским, американским, английским, дальше двигались школьники с маленькими барабанчиками и с бумажными флажками Китайской республики, а еще дальше с пением и танцами тянулась бесконечная, затопившая все улицы толпа, нарядившаяся в костюмы всех цветов и оттенков, так что город стал напоминать грандиозный театр, крышей которому служило синее южное небо, а декорациями — горы и море.

В каждой колонне несли портреты товарища Сталина, у иных в петлицах были медальоны с изображением Сталина, и вся толпа кричала приветственное китайское «ван-сюй!», когда кто-нибудь произносил это имя Сталин! Празднично нарядились не только люди.

К ночи на всех «углах появились маленькие палатки, освещённые круглыми бумажными фонариками, в которых теплились свечи. В палатках стояли подносы с чайниками и чашки. Жители ближайших домов, среди которых мы увидели с изумлением японцев и японок, предлагали нашим красноармейцам и офицерам отдохнуть и отведать китайского чаю. Одним из забавных впечатлений этой наивной радости осталась в моей памяти надпись на русском языке над убогой лачужкой ремесленника: «Очень спасибо! Парикмахер Тоецкань».

Только к вечеру через одного русского человека, владельца гостиницы, мы узнали адрес артурской сестры милосердия. 82-летней женщины, встретившей нас, как своих, в тесной комнатке и спустя пять минут разговора сказавшей, сверкая глазами:

— Стесселя надо было убить!

Подготовка текста: Ольга Федяева. Карточка: Олег Рубецкий. Опубликовано: Пресса войны
^