«В осаде»
(Отрывок из романа)
Мария пожелала всем тихой ночи, раскрыла тугую дверь и шагнула в ночь — будто провалилась в ничто. Не было видно ни тротуара под ногой, ни домов вдоль улицы, ни неба над головой. Мрак. Она сделала несколько шагов наугад и остановилась — как идти? Совсем рядом прошлёпали осторожные шаги, одиноко прозвучал короткий и сухой кашель. Человек остался невидим.

Постепенно глаза привыкли к темноте.

Чуть наметилось небо и густых, рваных тучах. Мария недоброжелательно поглядела на тучи и на предательские «окна» между ними. Плохое сегодня небо. А вечер такой, что немцы будут особенно яростны. Надо идти скорее. Проскочить до очередного налёта...

На проспекте было светлее. Проползали тускло освещённые трамваи и словно крадущиеся автомобили с синими фарами. Иногда бледное сияние выбивалось на секунду из раскрытой двери. Вспыхивали огоньки папирос, вырывая из мрака незнакомое лицо, руку в перчатке, козырёк фуражки. Мария почти побежала, лавируя между темными фигурами прохожих. Мысли ее были радостны и легки, — Андрюша ещё не спит, можно повозиться с ним пол часика, самой уложить спать и рассказать ему на ночь сказку. А огнетушители сейчас придёт заряжать мастер, добилась все-таки... Да и не бывает так чтобы дважды кряду попадало в одно место...И шагать легко, вот уж; полпути пройдено, успею, проскочу...

Не успела!

Протяжный,, томящий вой сирен повис над городом. В который раз за день, в который раз за неделю, за месяц...

Мария попала в парадную, где в неясном свете синей лампочки густо толпились люди. Она выбрала эту парадную потому, что над нею поднимались семь этажей — самый высокий дом во всем квартале.

Кругом разговаривали: — Шесть перекрытий, надёжная стройка!

— Шесть перекрытий — это да. А насчёт надёжности, так самые надёжные дома — восемнадцатого века. Потом уже строили полегче, потоньше.

— Не прямое попадание страшно, а стекла...

— Ох-ох-ох, спать хочется!..

И правда, клонило ко сну. Притулившись у стенки, Мария прикрыла глаза и в полудремоте уже не слушала, о чем говорят вокруг. Случайные, отрывочные мысли возникали и исчезали, не задерживаясь. Как странно, всю жизнь говорили: этаж, потолок, дом, лестница, а теперь — перекрытие, лестничная клетка, объект...

Вот уж зодчие восемнадцатого века не думали, кто будет благословлять их за прочность построек!.. А пальба усиливается... Грохнула бомба... И когда-нибудь попадёт и в меня. Вчера прошло рядом, позавчера чуть не спалило... Не всегда же будет «везти»... Зоя говорит — «противоестественно»... До, жизнь стала неестественной и нереальной. А может быть, это только снится? Неужели это на самом деле — немцы в Стрельне и на Невской Дубровке, ежечасные налёты, бомбы, смерть... И неужели это я, Мария Смолина, Марина. Муся — это я — начальник штаба объекта? И вот меня перехватили по пути...

Молодая соседка Марии вытащила из портфеля кусок сухаря и со смехом рассказывала, что всегда носит с собой «аварийный запас» на случай, если застрянет в тревогу.

— Было бы что носить, — откликнулись ей.

— Жевать не надо, — добродушно посоветовала молодая женщина, — положить в рот корочку и сосать, так гораздо сытнее.

Мария обернулась на голос. Голос был привлекательно звонок и насыщен неистребимой жизнерадостностью. Мария увидела курносое, симпатичное лицо и ещё успела подумать, что такие люди почти всегда оказываются добродушными...

Ее подбросило и швырнуло о стену.

Лампочка погасла.

Что-то рушилось, свистело, гремело и лопалось в темноте.

Стоя на коленях там, куда ее швырнуло, Мария нашарила рядом чьи-то тёплые, двигающиеся тела и поняла, что осталась жива и невредима, что смерть ещё раз пронесло мимо.

Вдруг алое пламя осветило окно, перечёркнутое полосами бумаги и зигзагами лопнувших стёкол.

— Загорелось, — сказал кто-то.

И стало тихо.

Мария кинулась к двери по выработавшейся за два месяца привычке бежать к «очагу поражения». Но дежурная преградила ей дорогу и наставительно сказала:

— Пожалуйста, без паники. Где стояли, там и стойте.

Здесь, у выхода грохот боя слышался ещё явственнее. Потом Мария услыхала дребезжащий свист бомбы и гулкий взрыв. Сотрясение почвы отдалось в ступнях. Через минуту — ещё более отчётливый, невыносимый свист, взрыв, удар в ноги. Затеи — третий...

— Три по двести пятьдесят, — объяснил кто-то голосом знатока, — эти всегда под ряд пускают.

— Близко... Все в нашем районе.

— К празднику стараются, гады!

Окно висело в глубине парадной, как ослепительно алый плакат. Плакат шевелился.

— Засветили факел, теперь лети да сбрасывай.

Да, сказала себе Мария, дом пылает, как факел, лети да сбрасывай бомбы в районе пожара, то есть вот сюда, сюда, где я стою... И она испугалась. Испугалась вдруг со всею силой и неудержимостью.

Удобной мишенью для бомбометания показался ей непрочный закут, переполненный людьми. В грохоте выстрелов, в визге падающих бомб и в тяжёлых сотрясениях почвы звучали подлые немецкие слово: «Седьмого будете праздновать, восьмого — хоронить»...

Видение было ярко и подробно, и уже на это видение наплывало другое, которое Мария отгоняла всеми силами, но силы были сейчас расслаблены страхом и вынужденным бездельем. Андрюша!.. Андрюша в кроватке с запрокинутыми на подушку ручонками, розовый, тёплый. В грохоте раскалывается свод, и она быстро наклоняется над ним и принимает на себя — спиной, головой, плечами, руками — всю тяжесть удара и обвала. Обломки, балки, куски штукатурки ударяют ее, колют, засылают, пригибают все ниже, ниже... Но Андрюша цел и даже не проснулся, его ровное дыхание чуть приподнимает синее одеяло...

Она увидела все очень ясно, как хорошо знакомое, и вспомнила все детали — от первого страшного удара по незащищённой спине до лёгкого колебания детского одеяла, и поняла, что тайком от самой себя видела, представляла себе это уже много раз, и потому в часы бомбёжек ее всегда так тянуло домой — заслонить собою. И все эти недели при каждом взрыве, при каждом сотрясении почвы где-то в глубине сердца отдавалась боль: если это случилось там, я не заслонила собою...

Зачем я здесь? Как я смею укрываться здесь, когда моё место там...

Она услыхала простую и ликующую трель рожка. Отбой. Но кто знает, что произошло за этот час, что уже случилось?..

Улица была темной внизу и розовой наверху, по верхним этажам домов плясали отблески огня. Мария бежала, не выбирая дорогу и не думая о ней. За углом она споткнулась о шланг, пожарный крикнул ей: «Полегче, гражданочка!

« Она увидела остов догорающего дома и черные переплёты пожарных лестниц на алом фоне, но не остановилась и побежала дальше. — Скорее увидеть, что там!

На перекрёстке хрипловатые звуки радио на минуту приковали ее внимание. «Заседание Московского Совета...» Москва?! Москва, — что ж, это очень хорошо, что в Москве торжественно заседает Совет... Она не задержалась...

Мария свернула в переулок, от которого было рукой подать до дома, и отшатнулась. Переулок был завален грудами обломков, запружен пожарными и санитарными машинами, наспех вытащенными столами, узлами домашнего скарба, развалины... Новые жертвы...

Сегодняшние...

Она двинулась по другой улице в обход, натыкаясь на встречных. И вдруг откуда-то издалека ясный голос, очень спокойный и очень знающий, сказал себе и ей:»,..Наша армия терпит временные неудачи, вынуждена отступать, вынуждена сдавать врагу ряд областей нашей страны...»

В голосе было такое спокойствие и знание, что она невольно прислушалась, ещё не понимая, почему, а голос спросил себя и ее: — Где причины временных военных неудач Красной Армии? И по тому, как он тотчас уверенно стал объяснять эти причины, и ещё по тому живительному ощущению силы и душевной крепости, которое внушал каждый звук этого мудрого, очень знакомого голоса, Мария поняла, что говорит Сталин.

На углу под репродуктором стояла толпа. Мария тоже задержалась, раздваиваясь между сознанием непрочности и неблагополучия, гнавших ее домой, и неотразимой уверенностью голоса, обращавшегося к ней со словами, которые были так остро нужны ей сейчас, именно сейчас, когда после двух месяцев стойкости и сдержанности ею овладели смятение, усталость и страх. Она слушала и про себя отвечала: да, именно так. И ей уже представлялось, что она и раньше думала так же сана, но не умела обобщить и высказать свои мысли, и что се маленькая тревожная судьба на самом деле величественна и красива, даже если бомба оборвёт ее прежде, чем настанет победа.

Вой сирены воздушной тревоги оторвал ее от голоса Сталина и вернул во мрак затаившегося города, на который снова надвигалась смерть. Она побежала, преследуемая воем сирен и звуками занимающегося над городом боя. Но ей уже не верилось в несчастье, ей опять казалось, что все обойдётся, надо только перетерпеть, сопротивляться и все силы сосредоточить на одном — на усилии борьбы.

Вой сирены смолк она была короче, чем обычно, и Мария снова услыхала следующий за нею голос Сталина, знающий все до конца и утоляющий, как родник.

«Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они ее получат».

Голос смолк, и какой-то шум хлынул через рупора, споря с шумами войны. Это был странно знакомый и позабытый шум. Мария не сразу поняла, что в далёкой Москве громко и самозабвенно рукоплещут люди, за себя и за нёс, и за тех, кто слушает в этот час голос Сталина.

— Отныне наша задача... — продолжал спокойный голос, — задача народов СССР .

С этим голосом над собою и в себе Мария дошла до угла, откуда могла увидеть свой дом пли пустоту неба над местом, где он стоял. Она увидела дом таким, как всегда, чёрной махиной без единого проблеска света, зашла в домовую контору и дослушала речь Сталина, а потом подошла к телефону и спокойно вызвала нужный номер, зная, что ей ответит Сизов. И Сизов ответил:

— Маша?! Слушала?!

— Да, да, я для того и звоню!

Она повесила трубку и пошла во двор. Из соседнего садика, где раньше гулял Андрюша, частыми залпами били зенитки В промежутках между залпами слышался далёкий неспокойный гуд самолёта. С чувством превосходства и вызывающего упрямства поглядела Мария туда, где кружился невидимый враг. Что, мечешься? Подбираешься? Ну, ну, крутись, пока можешь!

И она вбежала в убежище, протискалась через толпу до дверей детской комнаты, увидела светлый хохолок, торчащий из-под синего одеяла, и припала спиной к дверному косяку, стараясь преодолеть дрожь всего тела.

— Слыхали? — спросила ее женщина, которую она видела и не видела, узнавала и не узнавала, — настолько была вне обстановки, окружавшей ее.

— Конечно, — ответила она и прислушалась, и хотя она дослушала до самого конца, ей показалось, что она все ещё слышит голос Сталина.

г. ЛЕНИНГРАД
Подготовка текста: Ольга Федяева. Карточка: Олег Рубецкий. Опубликовано: Пресса войны
^