С 1 мая 2018 года сайт «ПРЕССА ВОЙНЫ 1941-1945» начал работу. Отчётный срок — 1 мая 2020 года. Что будет — см. тут. А Именно сейчас сайту очень нужна ВАША поддержка! Просим вас помочь сайту деньгами или трудом.
ПРЕССА ВОЙНЫ 1941-1945
26.9.2018 — Россия
вернуться к списку
Три года
С нежностью и снисхождением мы вспоминаем 21 июня 1941 года: так вспоминает мать свои девичьи грезы. Мы еще не знали, что нам предстоит, и если бы кудесник показал нам будущее, кто бы ему поверил? Вася, с припухлым детским лицом, терзался: что лучше — история или лингвистика? Председатель колхоза «Заветы Ильича» мечтал о премии на Сельскохозяйственной выставке. В Парке культуры лукаво рыдал баян, и ракеты фейерверка чертили слова счастья. «Поедем в Гурзуф», — говорил Оле молодой учитель Бобров. «К августу достроим», — думал, засыпая, архитектор Чебуев. В пьесе «Машенька» старый профессор бормотал, что где-то война, а он работает, и зрители аплодировали. Ревновали: она улыбалась другому. Терзались: трудно снять дачу. Гадали: каким будет июль — погожим или дождливым?

Вспомним всё: память нужна человеку, как корни нужны дереву. В то воскресенье Москва проснулась беспечной, по-летнему растомленной; мысли шли к сирени, к лесу, к голубому легкому отдыху. А по Каунасу уже метались женщины и дети. А пограничники уже умирали на изумрудной траве. Раздался хрип репродуктора: «Граждане...». Они долго готовились. Они обдумали каждый шаг. Мюллер шел в Киев. Шульц шел в Ленинград. Квачке торопился в Москву. Их были миллионы, буйных и кичливых. Как застоявшиеся кони, они перебирали ногами. Профессора университетов Иены, Гейдельберга, Бонна читали им лекции: о дворцах Петербурга, о свойствах русского чернозема, о древнем пути на Индию, о богатствах уральских недр. Они стояли перед нашей границей, пруссаки, саксонцы, баварцы, вюртембержцы, баденцы; вильгельмы, гансы, курты, карлы, герберты, адольфы, альфреды, фрицы; студенты, свиноводы, химики, пивовары, приказчики, бароны, философы, воры, магистры права, коммивояжеры, полицейские. Среди них был Шрамке, который стащил в Париже восемь пар часов, Штольц, который изнасиловал пятнадцать полек, и Гейнц, который, взобравшись на Акрополь, отбил у богини мраморный палец — «на память». Они долго готовились к этому дню. Лундт прошел шестимесячные курсы для сельскохозяйственных руководителей. Он именовался зондерфюрером и знал на-зубок, сколько яиц обязана снести каждая курица. Ширке был унтербаннфюрером, его обучили давить танком детей. Генерал Шмидт тщательно обдумал, как взять в клещи Казань. У них были справочники, там значилось: «Русские низшая раса, созданная для повиновения». У них были маленькие словари: «Давай корову. Становись к стенке. Ложись со мной. Копай могилу». У них были компасы, чтобы не заблудиться в тайге Сибири. У них были карты, чтобы пройти прямо в Иран. У них были большие мешки и поместительные желудки. У них были мощные танки, пикирующие бомбардировщики, порхающие минометы и машины всей Европы. У них были оберфюреры, штурмбаннфюреры, ротенфюреры, штандартенфюреры, шарфюреры, штаффельфюреры, группенфюреры и у них был фюрер, сверхфюрер, ефрейтор, который плюнул на Европу с Эйфелевой башни, похититель десяти государств, шпик, которого Чемберлен почтительно называл «джентльменом». У них было всё. Пришла самая короткая ночь года, и они бодро двинулись вперед. Говорят, что три года не три века. Но мы, кажется, прожили сотни лет. Покрылись морщинами лица и поля. Пепел в волосах и на земле. Сколько близких и друзей потеряли мы за три года! Защищая Ленинград, погиб председатель колхоза «Заветы Ильича». Учитель Бобров убит у Сталинграда; его Оля связистка — теперь она в Румынии. Архитектор Чебуев — командир саперного батальона. Он был дважды ранен и прославился во время переправы через Днепр. Вася не стал ни историком, ни лингвистом — он разведчик. Автора пьесы «Машенька» убила бомба... Люди тыла узнали ракеты воздушного боя и другие ракеты — побед. Сгорели дачи. Проплакали матери свои глаза. Люди гадают: каким будет июль? Где мы будем наступать? Горе — жадное и горе — щедрое: много оно отымает и много дает. Будем беспощадными к себе, вспомним наши потери. Много погибло чистых, смелых, благородных. Не с неба свалились наши победы, они взошли на земле и политы кровью лучших. Старики знают, как они лелеяли своих детей, как волновались, когда у мальчишки была корь, как отказывали себе во всем, только, чтобы сыну было легче. Девять месяцев женщина носит, в муке рожает, в тревоге растит. Ребенка учат ходить, потом разговаривать, учат грамоте, синтаксису, арифметике, истории с удельными князьями и с Меровингами, географии и космографии, показывают корни деревьев и корни слов, почву и подпочву, звездные туманности и диалектику. Он прочитал сотни книг. Он прожил двадцать лет. Он только вступал в тот возраст, когда влюбляются, путешествуют, созидают. И вот крохотный кусочек металла оборвал его жизнь. В поте лица мы строили страну. Мы гордились новым Сталинградом, Воронежом, школами Орла, институтами Курска, небоскребами Харькова, больницами Минска. Наша жизнь была необжитой, как новая квартира; она пахла клеем, известкой, олифой. «Зона пустыни — вот достижение военного гения Германии», — писал своему приятелю немецкий офицер. Они взорвали, изуродовали десятки наших городов. В пепел они обратили труд поколения. Человек дорожит портретом деда, письмами отца, безделками матери. Народ дорожит своим прошлым. Немцы уничтожили древний Новгород, памятники Чернигова и Пскова, музеи и библиотеки. Они омрачили детство. Они убивали детей, зарывали живьем, топили, жгли, душили в душегубках, кидали в колодцы, насаживали на штыки, вешали, давили танками. А те, что уцелели, уже не дети: до срока они увидели то, чего не могут видеть и взрослые. Они украли у нас мечты, доверчивость, доброту. Они заставили нас отшатнуться от тихого счастья и благоговейно целовать оружие. Они показали нам такую низость, такое падение, такую свирепость, что мы стали мудрыми — до молчания. Нелегко нам жить с этой мудростью: она, как камень. Много зла они причинили нам, и нет такого статистика, который измерит это зло, переведет слезы, кровь и горе на сухой язык цифр. В руке младенца комочек глины. Но чтобы глина стала кувшином, ее надо обжечь. Суда смолят, ограждая их от течи. Сталь остужают. Наши сердца обожгли, осмолили, их закалили на холоде ненависти. О зрелом гении говорят: «Он достиг детской простоты». Это неточное определение: есть простота начала и есть другая простота — понимания, мудрости. Между ними часто лежит вся жизнь. Кто знает, как далеко мы шагнули за эти три года?.. Мы поняли на минных полях то, чего не было в книгах. Жизнь оказалась сложнее и проще. Мы теперь все различаем красоту от мишуры, большие чувства от больших слов. Мы стали строже, суровее. Даже самый закаленный солдат улыбнется, увидав ребенка, весну, цветущую черемуху — он понял цену жизни, но сотни вздорных радостей и ничтожных горестей, волновавших его три года тому назад, теперь в нем вызывают усмешку пренебрежения. Он принимал прежде счастье за электрическую лампочку: повернешь, и зажжется. Теперь он знает, что счастье добывают из сердца, как огонь из кремня. Он ходил по протоптанным тропинкам, он полюбил чащу, он полюбил самое трудное. Он узнал, что слова условны, а кровь вязка. О человеке говорят: он вырос, или он возмужал. О народе мы скажем: он возвеличился. Есть связь между тончайшими душевными переживаниями каждого фронтовика и оперативными сводками. Есть связь между душевным опытом старшины Иванова и знаменами гвардии. Есть связь между судьбой Васи, который когда-то хотел стать лингвистом, а недавно приволок немецкого майора, и путем армии, которая прошла от Волги до Прута. «Прицел меньше один», — говорит лейтенант, — он вызывает огонь на себя. Он не ищет смерти и он ее не боится: он узнал, что смерть входит в жизнь вместе с испытаниями, с цветущими лугами, с батареями, с девушками, с молодостью, с родиной. Он не философствовал в походе, он говорил о дистанциях, о «раме», о письмах, о зеленых щах, о сотнях других деталей; но он стал воистину философом: он осознал жизнь. Чего нам не хватало? Были у нас и высокие идеи, и богатейшая страна, и таланты, и возможности. Нам не хватало одного: зрелости, опыта. В каждом деле важен не только замысел, важно выполнение. Всё, на что мы обижались, что нас огорчало, было связано с несовершенным выполнением. В боях, народ учился выполнять задуманное. Если ошибется наводчик, если поспешит снайпер, если замешкается танкист, если солдат не отдаст победе всего себя, битва будет проиграна. Я знаю многих капитанов и майоров, которые начали войну, как рядовые. Я осмелюсь сказать, что на груди у нашего народа теперь маршальская звезда. За три года мы сделали больше, чем можно сделать за три века, и только поэтому армия, отступавшая летом 1941 года, стала армией, которая стучится в ворота Германии. Перед войной мир плохо знал нас. Уже свирепствовала фашистская чума, а слепые демократы устраивали «санитарные кордоны», страшась не этой чумы, но народа, который посмел на пути социального прогресса опередить другие. Европе грозило великое затемнение, а дурные пастыри заслонялись от света. Я читал десятки книг, посвященных нашей стране и вышедших за границей в предвоенные годы. В них было много живописных анекдотов и мало исторической перспективы. В них не было ни чувства пропорции, ни прозрения. Чужестранцы охотно останавливались на дорожных ухабах, на тесноте в коммунальных квартирах, на костюмах «Москвошвея». Всё это было правдой — и дурные дороги, и квартирный кризис, и неуклюже скроенная одежда; но всё вместе это было ложью: детали мешали авторам разглядеть целое, увидеть страну, которая сказочно росла, понять, что мы живем на лесах, что одеть двести миллионов труднее, чем одеть двести тысяч, что наш народ приобщился к знанию, что он стал хозяином государства и что ему приходится думать не только об утвари, но и о пушках, потому что рядом — фашисты. Нас изображали «колоссом на глиняных ногах». Три года тому назад это сравнение пьянило немцев, и оно заставляло некоторых англосаксов сокрушенно вздыхать. Первые месяцы войны как бы подтвердили этот навет: издали мир не видел, что мы отступаем, но не уступаем, что в беде крепнет страна, что заводы, перекочевав на Восток, удесятерили продукцию и что солдаты с мозолями на ногах, с обидой в сердце думали об одном: о наступлении. Теперь мир видит, что такое Советская республика. У колосса оказались крепкие ноги. Казалось, мы должны были изнемочь после трех лет кровопролитнейшей войны; но даже в самые блистательные эпохи, когда Вольтер льстил Екатерине или когда пал Наполеон, даже тогда Россия не мнилась миру столь мощной, как теперь. Мы были первыми солдатами сопротивления, и сейчас всем ясно, что мы будем первыми кузнецами победы. У ветеранов германской армии в голове много географических названий. Они исколесили мир. Где только они не побывали? Будь они туристами, они могли бы сказать: «Мы достигли своего». Но это не туристы, это завоеватели. Много ли им пользы от того, что они побывали в Элисте, в Калинине, в Ессентуках, в Египте, в Тунисе, в Палермо? Эти выбрались. Другие остались. Надписи на немецких крестах от Владикавказа до Байе и от Карелии до Аль-Амейна. Это адрес-календарь довоенной Германии. А за спиной у них развалины немецких городов. О том ли они мечтали? Придя к нам, они твердили: «Мы хотим жизненного пространства». Теперь они угрюмо отвечают: «Мы защищаем территорию Германии». Они шли убивать. Их перебили. Они шли разрушить мир. Их дома разрушены. Куда они шли? В Сибирь? В Индию? И вот они на тех самых местах, где три года тому назад они готовились к великому походу... Мы знаем, что Германия еще не повержена, что ее дивизии еще боеспособны, что ее заводы еще производят снаряжение, но развязка теперь ясна каждому. Эта война была задумана немцами, как ряд завоеваний. Если теперь они говорят об обороне, значит они потеряли войну. Англичане в 1940 году могли стойко ожидать вторжения: они знали, что защищают свой остров, свои права, свою свободу. Когда немцы были на Волге, мы не пали духом: мы защищали русскую землю и наше Советское государство. У немецких солдат не может быть того высокого сознания, которое позволяет в беде сохранить бодрость: на Германию никто не нападал. Мы идем теперь на Запад, наши союзники идут на Восток, как истцы и как судьи. Оскорбление превращает мирнейшего человека в героя, но преступник, увидав вестников правосудья, трепещет. Нельзя быть подвижником с отмычкой в кармане и с детской кровью на руках. Год тому назад немцы еще не понимали всего значения Сталинграда. Они еще думали отыграться «тиграми» и «Фердинандами». Они готовились к наступлению на Курскую дугу. Это наступление длилось недолго, и оно было последним наступлением Германии. После этого были Днепр, Днестр, Мга, Прут, Корсунь, Тарнополь, Румыния. Теперь немцы угрюмо прикидывают: где им будет нанесен очередной удар? Выборг еще раз напомнил, что пришла эпоха решающих штурмов. Накануне третьей годовщины войны начались крупные военные операции на Западе. Я ничуть не хочу умалить заслуг доблестных англо-американских войск, говоря, что Красная Армия облегчила союзникам выполнение их трудной задачи и что освобождение Украины помогло освобождению Нормандии. Теперь ничто не спасет Гитлера от окружения, ни его «летающие снаряды», ни его чирикающие Геббельсы. Англо-американские войска завершают Котантенскую операцию, за которой последуют крупнейшие битвы. Французская армия внутреннего фронта терзает тылы оккупантов. Это только начало, но как это начало близко к концу! Я не говорю, что развязка будет легкой. Перед нами не абстрактное понятие «немецкого народа», а вполне реальная многомиллионная банда убийц. Немецкий народ? Его не видно. Может быть после ковра-самоката и скатерти-самобранки он прибег к шапке-невидимке? Видны обергруппфюреры, гаркающие фельдфебели, тупые фрицы, металлисты, изготовляющие снаряды, крестьяне, помыкающие украинскими или польскими рабынями, миллионы немцев, связанных круговой порукой. Они еще верят, если не в победу, то в лазейку, они рассчитывают сыграть вничью, отложить розыгрыш на двадцать лет. Последние четверть часа будут тяжелыми, но после немцев под Химками, после голодной ленинградской зимы, после камней Сталинграда ничто не остановит Россию. Если немцы будут грозиться, мы усмехнемся: мы ведь били тех первых, добьем и последних. Если они вздумают хныкать, мы им ответим: Москва слезам не верит. Мы будем в Берлине: это было предрешено 22 июня 1941 года, в тот самый час, когда немцы на нас напали. Когда армию ведет расчет, честолюбие или корысть, бывает, что солдат остановится: хватит! Другие чувства влекут нас на Запад: справедливый гнев. Мы увидели столько обдуманной жестокости, столько низости, что мы спрашиваем себя: можно ли жить после такого? Наша земля видала захватчиков, были среди них и злодеи и воры; это были плохие люди, оказавшиеся в иноземных полках. Петр пил за побежденных шведов. Придя в Париж, русские казаки ласкали детей наполеоновских солдат. Разве можно сравнить гитлеровцев со шведами Карла или с французами Бонапарта? Обдуманно, спокойно, аккуратно немцы совершали свои бесчеловечные дела. Нет им прощения: простить можно живого человека, а не робота, не мастера душегубок, не «банщиков» из тех бараков, где немцы газами убивают женщин. Можно простить за себя, не за детей. В Мариуполе 20 октября 1941 года немцы повели несколько тысяч людей на казнь. Обреченным приказали раздеться, и крохотный Владя, не понимая, что его ждет, кричал: «Мама, мы будем купаться?» Кто посмеет простить за Владю? В симеизской обсерватории немцы устроили конюшню. На площадке, где астрономы изучали ход светил, немцы испражнялись. Звездочеты, поэты, живые люди, мы должны уничтожить фашистов. О мести ли идет речь? Нет, мы не хотим разбивать телескопы Иены. Мы не хотим жечь дом Гете. Мы не хотим мазать губы немецких детей синильной кислотой. Мы хотим одного: очистить мир от преступников. Мы хотим надеть на Германию смирительную рубаху. Мы хотим придти к ним, чтобы никогда больше они не пришли к нам. Мы хотим, чтобы немцы вспоминали 1944 год, как страшный год. Этим мы спасем не только наших детей, не только нашу страну, но и всё человечество, его идеалы, его колыбели, его реликвии, его сады. Три года мы страдаем, и только безумец мог бы говорить о радости. Невольно мы вспоминаем последний довоенный день… Мы никогда не увидим той жизни: мы стали другими. После победы мы создадим новую и наверно лучшую жизнь. Но как взрослый человек не может забыть детства, мы не забудем довоенных мечтаний. Мы не забудем и страшного утра 22 июня 1941 года. В списке немецких злодеяний на видном месте будет значиться та июньская ночь. Я не знаю, когда именно мы войдем в Берлин — будет ли жарко в тот день, или будет идти осенний дождь, или будет дуть с Балтики ледяной ветер; но я знаю, что, проходя по длинным однообразным улицам немецкой столицы, мы будем думать об июньском утре, о жизни, рассеченной пополам. Там — на Курфюрстендаме, на Унтер ден Линден, на Потсдамерплаце закончится величайшая трагедия, начавшаяся 22 июня 1941 года. Там, надломив саблю над головой Германии, мы скажем: больше никогда!

Подготовил Ярослав Огнев, источник текста: Блог Ярослава Огнева
^