ПРЕССА ВОЙНЫ 1941-1945
Россия
30.11.2021
Москва
вернуться к списку
Торжество победы
В воздухе пахнет гарью. Дым войны стелется над заснеженной прусской землей, над господским двором, над садом и огородом. В вечерних сумерках явственнее блестят языки пламени, то вспыхивая в окнах и дверях дома и озаряя всё крутом, то вновь прячась в рыжем косматом дыму. По двору, испуганно вздрагивая, бегают кони, бродят мычащие пегие коровы, блеют овцы; большой дворовый пёс, поджав хвост, лает на огонь и пятится к своей будке.

На дороге возле усадьбы стоит длинный фургон с домашним скарбом. Всё это брошено владельцами господского двора, бежавшими налегке при первых орудийных раскатах, донесшихся с востока.

Я зашёл в этот пустой, покинутый дом и увидел брошенную мебель, картины в золочёных рамах, гобелены. Большие стенные часы пробили семь. На столах стояла посуда, приготовленная для утреннего чая, в шкафу висели костюмы и платья, на семейных портретах улыбались самодовольна лица пруссаков.

Дорога, пролегающая возле этого дома, сейчас одна из самых оживлённых: по ней к Кенигсбергу бегут «Студебеккеры» и «Эмки», мчатся танки и длинноствольные пушки, шагает наша пехота. На какое-то мгновение вся эта движущаяся лавина освещается огнём пожара, затем вновь исчезает в вечерней зимней мгле. Бойцы смотрят на огненные пятна, на дым. подымающейся в морозное небо над прусской землей, в вспоминают горевшие украинские сёла, смоленские деревни, донбасские шахты...

На пути к Кенигсбергу можно встретить немало фольварков, городов и сёл, охваченных пламенем пожаров. Но чем дальше едешь в глубь Восточной Пруссии, тем чаще попадаются уцелевшие фабрики, станции, усадьбы. Стремительный бег наших танков оставил их в тылу фронта, вне зоны боёв, но все они пусты, все брошены.

Пленные рассказывали нам, что несколько дней назад на площади у одной станции собралось несколько тысяч подвод, фургонов и саней. К этой станции был подан большой эшелон товарных вагонов для бегущих в тыл, к Кенигсбергу. Над площадью стоял шум, гам, на вокзале происходили драки. Господа пруссаки впервые почуяли, чем пахнет война, пришедшая к ним в дом.

Недалеко от Тильзита, мимо разбитых немецких танков, опрокинутых многотонных машин и разбросанных домашних вещей, ведут большую колонну пленных немцев. Все они идут с опушенными головами, замёрзшие, грязные, обросшие. Они искоса поглядывают на дымящийся господский двор, на валяющихся во рву, заметённых снегом «Тигров», которые когда-то мяли гусеницами украинские поля. В середине этой колонны на высоком жёлтом тарантасе сидят два раненых офицера. Они смотрят вокруг злыми, упрямыми глазами. Колонну пленных замыкает молодой, весёлый казак, лицо которого светится торжеством победы. Поистине знаменательная картина выезда из Тильзита господ прусских офицеров, ещё не так давно полных самодовольства и высокомерия!

В Гросс Скайсгиррене — сохранившемся почти полностью городе, взятом несколько дней назад стремительным ударом танкистов генерала Буткова, — мы увидели другую колонну пленных. Среди них был шофёр полковника Рейнгарда, убитого в лесу под Гросс Скайсгирреном, — Рауль Ангерант. Он идёт сейчас по улицам своего редкого города и пальцем указывает на дом, в котором он жил. Отсюда он уходил «покорять Европу», сюда он писал восторженные письма о победах и сюда же пришел с позором, как побежденный. Дом его пуст, семья бежала в глубь страны, бросив вещи и хозяйство.

Ночью, на дороге близ Велау, мы встретили первых немецких жителей. Высокий кряжистый старик — типичный пруссак, старуха и молодая женщина тянули за собой сапки. При встрече они с преувеличенной услужливостью приветствовали нас. Женщина, плача и указывая на маленькие санки, где лежал укутанный в одеяло грудной ребёнок, торопливо повторяла: «Кляйн кинд, кляйн кинд». Успокоившись, старик рассказал нам о своём неудачном бегстве в Кенигсберг и о том, как советский офицер, которого они неожиданно встретили под Велау, приказал им отправляться обратно, домой. Вот они и возвращаются…

Утром следующего дня в прифронтовой полосе близ реки Дайме мы встретили уже сотни немцев, не успевших бежать в Кенигсберг. Женщины, подростки и старики, одетые в шубы, в кожаные куртки, укутанные в шали и какие-то тряпки, тащили за собой сани с узлами, ящиками, свёртками. Они глядели кругом пустыми, непонимающими глазами, с трудом скрывая свою злость и страх. Это они секли наших людей, как рабов, морили голодом, выжимали из них три пота: это их мужья, сыновья и братья вешали Зою Космодемьянскую, убивали детей, жгли в печах Майданека, зарывали живых в ямы; это они воспитывали своих отпрысков — грабителей и убийц.

Сейчас они плачут, встречают каждого бойца подобострастным «гут-морген», снимают шапки перед офицерами: женщины склоняют головы и шепчут слова проклятия Гитлеру. Так июнь сорок первого года обернулся для них морозным январём горок пятого. Мы не простим ран своей Родины, не забудем душегубок и виселиц. Немцы ответят за злодеяния, за разрушения и насилия, совершённые ими на нашей земле.

Мимо идут наши бойцы, с презрением глядя на эту толпу. Они спешат к Кенигсбергу, им нужно добивать врага, и они его добьют.

В другом месте, на дороге близ Тильзита, мы видели иных людей. Оборванные, исхудалые, но с блестящими от радости глазами, они шли на восток к родным далеким сёлам.

Это — освобожденные русские люди, угнанные несколько лет назад в проклятую неметчину Они подходят к каждому бойцу и офицеру, жадно расспрашивают их о Смоленщине, об украинских сёлах, о Минске, Калинине, Гжатске, расспрашивают о победах Красной Армии.

Когда стоишь на дороге и видишь перед собой эти картины — разгромленную немецкую технику, бредущих с саночками унылых немцев, пленных пруссаков и освобождённых русских людей, — как-то особенно глубоко ощущается счастье нашей победы.

Восточная Пруссия, 30 января. (По телеграфу).
Подготовил Олег Рубецкий, источник текста: Пресса войны